Огоньки
Шрифт:
Толпа вознегодовала:
– Хулиганье! Хамло! Козел!
– Драть их надо! Ох, дра-ать!
– Фармазон! Якобинец!
– Сволочь пьяная! Еще в трамвай лезет…
– Облик человеческий потеряли!
– Сами лезут под колеса, а потом за них отвечай…
В жизни Брыкина иногда случались подобные ситуации и, забыв о нематериальности, он рванулся ухватить приятеля за рукав. Не было рукава.
– Закудахтали,– довольно сказал Виктор. И крикнув напоследок: «Дерьмо!», предложил: – Ну что, к монаху?
И они полетели к монаху…
К сожалению, Виктор оказался прав: путешествия по царству теней Брыкину скоро надоели. Правда, слушал он монаховы анекдоты, иногда летал к сиплому о водке поговорить, но больше лежал в своем гробу и скучал. Виктор скучал тоже. И от шуточек его становилось еще беспросветней.
– Знать бы, что все таким идиотизмом кончится!.. Ведь как надо было жить! На всю катушку, чтобы свистело кругом! Вы, конечно, спросите – а зачем? Вы же философ, аналитик, вам смысл нужен… А надо жить! Вот так. А мы что?
– Не то че-то,– уныло соглашался Брыкин.
Хорошо, хоть ночью теперь можно было отдохнуть: профессор изобрел средство против старухиного мяукания. Теперь, когда начиналась кошачья перекличка, все кладбище по сигналу профессора начинало рычать и звенеть, подражая трамвайному грохоту, и старуха замолкала. Пугалась. Успех данной кампании окрылил профессора. Последнее время он целыми днями пропадал в обществе Богатикова, Пуришкевича и других деятелей, которых Виктор называл Союзом Душевного Благоденствия.
Одним словом, жизнь на кладбище била ключом. Все шло как надо. Но вот однажды, к ночи уже, прощаясь с Богатиковым, Брыкин увидел вдруг, как над гробом атеиста взвилась струйка дыма и тут же рассеялась.
– Видал? – спросил Богатикова.
– Батюшки…
Брыкин подлетел к гробу и заглянул внутрь. На том месте, где прежде слабо светился красный огонек, лежала куча пыли.
– По-омер!..– удивленно протянул Богатиков.– Насовсем помер…
И был он прав.
Атеистические убеждения оказались сильнее бессмертия души. Кузьма Алексеевич Петровский действительно умер. Насовсем.
Ночью на кладбище не спали. Но тихо было, очень тихо. Думали каждый о своем, хотя источником раздумий был подвиг атеиста.
Там, наверху, по-волчьи выл ветер, разбрасывая по погосту истлевшие остатки венков, сухая трава шуршала. И звуки эти захлестывали присмиревшие души безысходной звериной тоской. Кто-то заскулил тихонько.
– Эй,– шепотом позвал Виктор.– Не надо. Вы что… Старуху разбудите.
И голос стих.
Это Брыкин силился вспомнить песню, которую слышал тем давним вечером.
Странно, не комнатку с желтой лампой, не синее окно видел он. Брыкин видел себя теперешнего: в полуразвалившемся ящике, в кучке тлена – маленький красный огонек, похожий на незатушенный окурок. Горько было Брыкину, но он только скулил, вспоминая песню, а над ним в ночи ветер выл. Начиналась метель.
Утро принесло с собой событие, значимей которого не происходило здесь со времен Никона и раскола, когда десяток монахов сожгли себя в сарае, именуемом скитом, а души их очень эффектно, с песнопениями проваливались в недра.
Теперь же готовилось нечто не менее грандиозное. Едва проснувшись, профессор, не сказав обычного «с добрым утром», убежал куда-то, бормоча: «Пора! Решительно пора!»
Потом мимо, громко визжа, промчались две души.
– Это чего это? – спросил Брыкин. Никто ему не ответил.
Через некоторое время души пролетели обратно, тоже с визгом и тоже на большой, скорости. Навстречу им вылетела теперь тройка душ, таинственностью своей сея в массах недоумение и даже страх. По кладбищу загудел приглушенный хор испуганных голосов. В следующей тройке душ Виктор разглядел купца Богатикова и крикнул:
– Кузьма Савельич! Бросьте дурака валять!
Купец отделился от тройки и подлетел к ним.
– Что это у вас за брачные игры, Кузьма Савельич! Не надоело?
– Да ить как глянуть, батюшка,– вздохнул купец.– Оно, конечно, и не пристало купцу да и в годах с песьим визгом, значит, носиться. И одышка опять же тоже, значит… Эх, упрямый человек профессор ваш! Одно слово – ученый. Рази для неуча стал бы Богатиков такое вытворять!
– А что вы делаете-то?
– Как, значит, что? Народу возбуждение делаем.
– Ага! А зачем? – допытывался Виктор.
Богатиков помолчал и шепнул заговорчески:
– Сказать разве? Ась? Вот вам, Иван Семенович, батюшка, а вы – услуга, как говорится за услугу. Ась?
– Да ладно, чего там! Все свои,– успокоил Виктор.
– Ладно, по старой, значит, дружбе.– Богатиков придвинулся вплотную.– Переворот, уважаемые, будем делать!
– Какой переворот?
– Вестимо, какой! Государственный.
В это время над ними провизжало богатиковскос звено. Купец заспешил:
– Ну так как же, Иван Семенович? Может, сговоримся?
Виктор назвал его стяжателем, и купец обиженно улетел.
Не успел Брыкин спросить, что же такое случилось (из богатиковского шепота он ничего не понял), как появился профессор и закричал взволнованным голосом:
– Товарищи! Товарищи! Все на митинг! Все на бульвар!
Вера Эдуардовна взвилась и воскликнула:
– Жан, дорогой, я так счастлива! Ты вождь? Вождь? Почему же ты раньше не сказал, Жан? Я бы поняла!
– Не мог, детка, не имел права…– нетерпеливо ответил профессор и обратился к Виктору: