Чтение онлайн

У меня не осталось сил, чувств, мыслей, но я поднимаюсь и иду к Куполу. Кости все еще ноют от пережитого на лестнице. Я осматриваю лодыжки. Опухоли нет, но важнее всего то, что на моей левой лодыжке, за которую меня схватил Физкультурник, нет порезов или царапин. Очень тихо, даже ветра не слышно. Я обхожу библиотеку по широкой дуге. Вряд ли еще кто-то из охотников попытается выйти наружу, особенно учитывая, что солнцезащитного плаща у них больше нет, но я не хочу рисковать. Кажется, оттуда доносится слабое шипение. Но и оно стихает по мере того, как я приближаюсь к Куполу.

В деревне геперов все тихо.

— Эй! — Тишина. — Эй!

Я захожу в одну из хижин. Пусто, как я и думал. Во второй тоже. Пылинки парят в луче света.

Куда бы я ни пошел, меня встречает пустота. Не видно ни одного гепера. Ни в огороде, ни под яблонями, ни на тренировочной площадке, ни в хижинах.

Они ушли, причем, судя по всему, уходили в спешке. Недоеденный завтрак остался в главной комнате: на столе валяются надкусанные ломти хлеба, стоят полупустые стаканы с молоком. Я вглядываюсь вдаль, надеясь увидеть движущиеся точки или облачко пыли. Но их нигде нет.

Пруд в очередной раз предоставляет мне то, в чем я нуждаюсь: воду. И тишину, и свет, и покой. Я пью, а потом ложусь рядом, свесив в прохладную воду руку и ногу. Примерно через четыре часа стены Купола, покинутого прежними обитателями, поднимутся из земли. Место ушедших займет новый… обитатель? Нет, узник. Так я буду себя чувствовать, оказавшись в одиночестве за этими стеклянными стенами. Узник, такой же, как Пепельный Июнь, запертая в яме, глубоко в недрах земли.

Как долго она сможет там продержаться? Старый гепер, по их словам, скопил достаточно еды и воды, чтобы прожить три месяца. Но сколько нужно прожить одному в холоде и темноте, чтобы потерять надежду? Через какое время твой разум даст трещину от постоянных шагов, стуков и царапанья сверху?

Зачем она это сделала?

Я знаю ответ, он очевиден, но я не понимаю.

Она сделала это ради меня. Как только она увидела, что кто-то в солнцезащитном плаще пытается из библиотеки добраться до главного здания, она поняла, что мне осталось жить считанные минуты. И сделала единственное, что могло меня спасти.

Я провожу левой рукой по земле, так, чтобы мелкие камушки вонзились в ладонь, и закусываю нижнюю губу, пытаясь прогнать чувство, что я упускаю что-то очень важное. Никак не получается избавиться от ощущения, что я расслабляюсь в то время, когда должен собраться и что-то делать. Но что? Я сердито шлепаю рукой по поверхности пруда, и брызги падают мне на лицо.

Что я упустил? Я сажусь и проигрываю в голове с конца до начала все, что делала Пепельный Июнь: прыжок в яму, бешеная гонка к «Знакомству», головокружительный спуск по лестнице, письмо, брошенное в печку…

Я подскакиваю.

Это была не печка.

Это была Пуповина.

Я бегу к ней. Даже издалека вижу мигающий прямо над дверцей зеленый свет. Оказываюсь там за несколько секунд.

Вот оно. В уголке лежит маленький, сложенный вчетверо лист бумаги.

Он шелестит у меня в пальцах. Короткое письмо, написанное в спешке. В лихорадочной спешке, чтобы быть точным.

На этом письмо обрывается, кажется, на полуслове. Она спешила, буквы написаны вкривь и вкось, кое-как, ее паника видна в каждой черточке.

Я перечитываю письмо вновь и вновь, пока слова не въедаются намертво в мою память, пока ко мне не приходит осознание полной невозможности того, о чем она меня просит.

«Приведи геперов обратно» — эти слова так пугающе реальны, как будто бы их встревоженным шепотом произнесла сама Пепельный Июнь. Но я ничего не могу поделать, она должна понимать. Я не могу вернуть их. Они ушли, и я не представляю, где их искать. Не могу же я просто отправиться в Пустоши в надежде случайно на них наткнуться. Это все равно что совать руку в песок в поисках давным-давно потерянной монеты. А если, когда наступит ночь, я окажусь за пределами Купола, все будет кончено. Они учуют меня и убьют так же, как и тех геперов.

Я открываю глаза и смотрю на солнце, надеясь, что его слепящий свет сотрет из моей памяти слова этого письма. Я иду к тренировочной площадке, рассчитывая найти что-нибудь, на чем можно отвести душу, — копье, чтобы сломать его об колено, или кинжал, который можно с силой воткнуть в стену хижины. Но там ничего нет. Я пинаю валуны, кидаю камни как можно дальше в Пустоши. И все равно меня не оставляет чувство, что я что-то пропустил, что я неправильно прочитал ее письмо.

«Приведи геперов обратно».

Я не обращаю внимания на эти слова и продолжаю подбирать камни. Пойду к яблоням, посмотрю…

«Приведи геперов обратно».

— Как? Как мне это сделать? — кричу я в пустоту. — Я даже не знаю, где они.

Быстрее, стой… Стойкость?

Я сминаю письмо и зашвыриваю его подальше.

«Быстрее, стой…» — Ее голос ясно звучит у меня в голове.

Я иду и поднимаю смятую бумажку.

Теперь на письме больше линий, чем трещин на разбитом зеркале. Слова кажутся мухами, висящими в паутине. Я перечитываю письмо и внезапно вздрагиваю, понимая, что она хотела сказать.

Не стойкость.

Стойло.

Стойла пристроены к южному крылу Института. Я стою у хромированных дверей и прислушиваюсь. Тишина. Ни рычания, ни мяуканья, ни шипения. Я барабаню пальцами по бедру, думая, что же делать дальше. Наконец берусь за ручку, тяну. Она не двигается. Заперто.

И тут я кое-что слышу: где-то ржет лошадь. Странно, но звук раздается не из конюшни, как будто лошадь за ней. Я захожу за угол. Там стоит одноконный экипаж, в который все еще впряжен вороной конь. Вероятно, хозяин экипажа приехал поздно, когда конюхи уже ушли, и сразу бросился внутрь, чтобы присоединиться к празднику. И оставил именно то, что мне нужно.