Океан Николь
Шрифт:
– Что вы делаете!?
– Хочу, чтобы мне стало больно. Физически больно.
– Зачем?
– Чтобы стало немного легче.
– И вам больно?
– Нет!
– Успокойтесь.
– Я спокойна. Разве нет?
– Достаточно на сегодня.
Молчание. Тишина.
• Меня никто никогда не понимал… Кроме Георга… Но ведь вы меня понимаете?
– Достаточно на сегодня.
Доктор Вайс откинулся на спинку кресла. Выдохнул сигаретный дым.
– Вам не идет имя Изабель.
– А как вас зовут? – вдруг вздрогнула она. И он это заметил. Она смутилась. Она вдруг смутилась, хотя и не поняла этого. – Мне никогда, в принципе, было не интересно, кого и как зовут. Я не знаю, почему, но я хочу знать, как звучит ваше имя…
– Сезанн.
Тишина. Тиканье часов. Он усмехнулся.
– Наверно, тут можно сказать – судьба? Но вы же не верите в судьбу.
Она посмотрела на него. Долго, пронзительно. Он так же смотрел на нее.
– Верю. Конечно, верю. И это судьба, что я сейчас делюсь своим миром с доктором, у которого такое живописное имя. Доктор – художник…
– Я привык к своему имени. Его мне дали родители, имя – это в каком-то смысле, память. И дань предкам.
Доктор снял очки, дунул на стекла.
– Знаете, вам совсем не идет имя Изабель. Вы – Николь…
*** *** ***
7
Мы встретились в тот же самый вечер, как я и знала. Встретились на темной улице, когда шли и считали шесть домов, стоящих рядом друг с другом. Шли медленным шагом. А когда остановились, – были уже рядом.
– Шесть.
– Шесть.
– Николь. Мы идем к тебе домой?
– Зачем спрашивать, когда знаешь.
Щелчок. Зажигается тусклая лампа. Большая комната, синие стены увешаны черно-белыми рисунками, комната почти пустая, все, что в ней есть – стоит и лежит на полу. Окно завешано темно-синими шторами.
Георг рассматривает рисунки, Николь стоит у стены и улыбается.
– Николь! И это – твой стиль? Все на полу. Есть на полу, сидеть на полу, спать на полу.
– Да, таков мой стиль. Все на полу. Это раскрепощает.
– Свобода!
Георг ложится на пол, раскинув руки. Николь ложится рядом. Они лежат и курят одну сигарету. Когда Георг выкидывает окурок в окно, она шепчет:
– Загадай желание!
– У меня одно желание. И я его прекрасно знаю. – Георг берет руку Николь в свою. – У тебя красивые пальцы, Николь. Спорю, что тебе понравились мои пальцы потому, что они похожи на твои?
Они засмеялись.
– Неужели у меня мужские руки?
– У тебя женские руки…
– И мужские пальцы.
– Бывают мужские пальцы, женские пальцы, пальцы музыканта, пальцы художника, пальцы каменщика. У тебя пальцы художника.
– Зато я услышала твой смех.
Георг опускает руку Николь, привстает на локте, наклоняется, внимательно всматриваясь в ее лицо.
– Николь. Николь…Тебе не подходит это имя. Ты другая. Николь – просто красивая и хрупкая. И красота у нее теплая, детская. А ты – сильная, у тебя тайна. Твоя красота нарисована в холодных тонах. В белых, сиреневых и голубых. Ты – Изабель.
– Зови меня как хочешь. Не имеет значения.
– Изабель. ты – Изабель… Я хочу нарисовать тебя…
***
Николь лежит на кровати, глядя в потолок, бормочет:
– Как же ты ошибался, Георг, как ты ошибался. И как я тебе поверила? Холодные тона. Белый, сиреневый и голубой. Неверно. Ты сам потом сказал. И не обратил внимания. И я не обратила. Бывают мужские пальцы, бывают женские пальцы… Бывают на руках мужские жилки – такие руки только у мужчины. И бывают на руках женские жилки – такие руки только у женщины… Все, что остальное – искажение.
Над кроватью склоняется лицо медсестры:
– Не хотите бульона, мадемуазель?
– А мою бабусю вы уже накормили? Она любит малиновое варенье. Но прежде чем есть варенье, бабуся, дай, я заплету тебе косу. Нельзя же быть такой неряхой!
– Поешьте же бульона, мадемуазель.
– Все живое. Все только живое. Краски живые. Кисти живые. Листья живые. Камни живые. Бульон живой.
Бульон в тарелке глухо булькает.
– Вот!
– Как хотите, мадемуазель.
Медсестра уходит. Николь берет в руки тарелку с бульоном.
– Ты мне улыбаешься, милый? Давай расскажу тебе одну печальную сказку. Семейный рождественский стол с пирогом… Все сидели, молчали, про себя страдали и любили, и никто не знал, что уже остывший яблочный пирог, стоявший на столе, любил кастрюльку с манной кашей, которая стояла в холодильнике. Яблочный пирог не видел ее весь день за белой, тяжелой, холодной дверью… Поэтому яблочный пирог тоже молчал. Страдал. И любил… Все живое. А когда живое, то оно чувствует, а значит, ему тоже бывает больно… А бабуся любила малиновое варенье и ей было все равно, больно ли малине, когда ее варят…
Кити тронула доктора Вайса за рукав.
– Что это с ней?
Доктор нервно дернул плечами.
– Бывает… Последствие отравления. Еле вытащили ее с того света.
И он быстрой походкой пошел вглубь коридора.
Кити долго смотрела доктору в спину.
***
… Георг открыл дверь. Николь засмеялась.
– Мы у тебя? Или все еще у меня? Это мой стиль? Или твой стиль? Есть на полу, сидеть на полу, спать на полу. Все на полу.