Око Пейфези
Шрифт:
Любопытство наказуемо, — картинно вздохнула она, ткнув носком туфли быстро синеющее тело. Жалости к мерзавцу не было никакой. Угрызений совести — тем более.
— Я был прав с самого начала, — процедил Люциус. Он схватил турчанку за плечи и рывком поднял с кресла, как следует встряхнув. Глаза горели холодным огнем. — Будете сидеть в своей комнате в полном одиночестве! Вы больше не гостья, а пленница! Понятно?! Никого рядом!
Глядя на рассерженного Малфоя, Халифа не ощущала ни малейшего страха. Она бы ни за что не призналась, что ситуация сложилась в ее же пользу. По крайней мере, у нее тоже не будет гостей, особенно ночных… От принятого наркотика приятно шумело в голове. Захотелось сотворить какую-нибудь шалость на грани приличий.
Девушка неторопливо облизнула губы, при этом злорадно отметив, как Люциус невольно проследил за ее язычком.
— Не вздумайте меня поцеловать, — почти кокетливо мурлыкнула Халифа, вызывающе выпятив губки. — А то отправитесь следом за ним, — и показала глазами в сторону мертвого Бримтона.
Малфой резко отшвырнул ее от себя. С трудом устояв на ногах, девушка добавила:
— И Драко предупредите. На всякий случай.
— Вон отсюда! — прошипел Люциус.
Халифа голыми руками взяла все еще горячий котел и пошла к себе. Довольная улыбка не сходила с ее лица всю дорогу.
С каких это пор ее начала радовать чужая смерть?
Так долго и усердно подавляемый и заглушаемый джинн в ее крови начал стремительно отвоевывать свои позиции…
Вопреки ожиданиям Халифы, Люциус не запер дверь ее унылых «апартаментов» снаружи, очевидно, считая это излишним. Девушка и сама не собиралась бродить по имению, предпочитая до самого освобождения отсидеться за книгами. Утром Халифа потихоньку прокралась в библиотеку — выбрать почитать что-нибудь легкое. Многие из гостей так и не уехали вечером, а званые завтраки в имении, очевидно, всегда длились до десяти, поэтому вряд ли кто-то встанет из-за стола раньше. Иногда чопорность Малфоев могла быть очень на руку. Набрав целую стопку приглянувшихся томов, девушка присела в уголке и стала бегло пролистывать их, выбирая книгу поинтереснее.
Вдруг дверь библиотеки бесшумно приотворилась, и в нее протиснулся высокий крупный человек в серой мантии, держащий в руке кусок торта. Окинув равнодушным взглядом стеллажи с книгами, он, жуя, неторопливо прошел к окну и выглянул в сад.
Было такое впечатление, что он скучает, не зная, чем себя занять, и просто шатается по комнатам замка.
Тут он встал в профиль, и Халифа его узнала.
— Грегори?! — воскликнула она.
Гойл-младший резко обернулся и с не меньшим изумлением уставился на девушку.
— Хейли? — торопливо проглотив кусок, недоверчиво пробормотал он. Юноша растерянно хлопал глазами и замялся, не зная, куда девать руку с тортом.
Шайтанчик неожиданно снова проснулся и возликовал, почуяв легкую добычу.
Знакомое уже покалывание в пальцах заставило девушку выпустить заложенную страницу. Не сводя с Грегори глаз и действуя почти автоматически, Халифа медленно отложила книгу и встала.
Черт побери, она и правда была жива! Драко не соврал. Память услужливо показала прошлый год, осенний семестр…
На Грега смотрела прежняя Хейли Дасэби, та самая, что когда-то угощала его восточными сладостями и охотно подсказывала на Зельях. Задумчивая, необщительная, вечно мерзнущая девушка с неизменной книгой в руках. Та, которая в отличие от остальных, никогда не смеялась над неловкими попытками Грегори поговорить с ней о чем-нибудь, кроме учебы, смущаясь при этом едва ли не сильнее его самого. Та самая тихая Хейли, какой она была до рокового Рождества. Та Хейли, которая еще не стала невестой Драко, еще не озлобленная, не плюющаяся ядом на малейшее замечание. Прежняя… И все-таки, что-то в ней неуловимо изменилось. Исхудала, глаза запали и будто стали больше и еще чернее, если такое вообще возможно. Но все это уже было не важно. То, как она посмотрела на него сейчас… это был очень странный взгляд…
В памяти Грегори еще были свежи более поздние воспоминания о том, как злился Драко после каждой попытки пообщаться со своей сварливой невестой, как срывал злость на своих неизменных спутниках — на нем и на Креббе. В такие моменты Грегори хотелось возненавидеть резко переменившуюся турчанку — и не получалось.
А потом он вдруг вспомнил, с каким ожесточением Драко крушил о стену все бьющиеся (и не бьющиеся) предметы в своей комнате, узнав о смерти Хейли. После чего раз и навсегда запретил всем упоминать о ней в его присутствии. Но вспоминать-то он запретить не мог…
Девушка неожиданно оказалась совсем рядом, и тихо сказала мелодичным, чуть звенящим голосом:
— Грегори, я могу попросить тебя об одолжении? Моя палочка осталась на столе в кабинете Люциуса-эфенди, а мне как-то неловко идти за ней. Я могу свернуть не туда и заблудиться. Сходи за ней, прошу тебя.
Гойл смущенно выслушал просьбу, чувствуя, как по спине побежали мурашки, и уже хотел было возразить, но девушка подошла ближе и с мольбой заглянула ему в глаза.
— Грегори, девушке неприлично разгуливать одной по замку, где гостит много незнакомых мужчин. Принеси мне мою палочку, гулям*, пожалуйста.
Снова услышав особенное, свойственное только Халифе произношение, юноша почувствовал, как что-то сладко задрожало у него в душе. Подошла еще ближе, почти вплотную… Глубокие, маслянисто-черные глаза турчанки завладели его вниманием, засасывая, лишая воли. Он чуть покачнулся, на миг потеряв равновесие.
— Пожалуйста, Грегори, — нежно пропела Халифа, улыбнувшись и коснувшись его рукава. Гойл вздрогнул и очнулся.
— Ага… — механически буркнул он и, пятясь, отступил к выходу.
А Халифа застыла посреди библиотеки, растерянно опустив руки. Такое случалось уже не впервые — будто все происходящее она наблюдала со стороны. Более того, неведомый советник будто сам привел ей доступную жертву. И не просто доступную, а… Халифа хихикнула, вспомнив растерянного Гойла. Ах, Грегори, Грегори, кто бы мог подумать?! И как она не замечала раньше?
Но тут по спине девушки пробежал холодок. "Гулям"?.. Откуда взялось это почти забытое ныне, слегка пренебрежительное обращение? Откуда взялся этот голос — повелительный, обволакивающий, каким ее далекие предки пленяли волю людей и превращали их в безвольных, послушных кукол.