Чтение онлайн

Джакриса редко удивляли действия его врагов. Но этот тип очень удивил его своим поведением. Да и Малагон почему-то потребовал, чтобы в живых оставили именно этого парня и Гилмора, а потом доставили к нему в Велстар для пыток и допросов. Джакрис понятия не имел, отчего эти люди так важны для его хозяина, и про себя решил непременно разузнать об этих иностранцах как можно больше, прежде чем доставить их в Малакасию.

Ладони шпиона стали влажными от волнения, и он досуха вытер их об одежду, прежде чем осторожно подняться на вершину холма и скрыться из виду.

Чуть позднее Брексан тщетно пыталась отыскать в наступившей темноте его след, напрягая зрение и на ощупь определяя, нет ли на тропе перевернутых комьев земли или свежих отпечатков копыт. В итоге она сдалась, решив отложить преследование до рассвета. С севера дул легкий ветерок, и она, воспользовавшись минутной передышкой, с наслаждением подставила вспотевшее лицо его свежему дыханию и глубоко вздохнула. И тут же почувствовала запах горящей плоти.

Где-то рядом, за следующим холмом, явно жгли тела людей. Брексан решительно повернула коня в ту сторону, откуда несло тошнотворным сладковатым запахом, твердо уверенная, что именно Джакрис виноват в том, что над холмами разносится этот отвратительный запах смерти. И, ударив шпорами в конские бока, она галопом помчалась вперед по лесной тропе.

За все то время, что Ханна Соренсон провела в Праге, Саутпорта она практически не видела, если не считать нескольких нервных взглядов, которые она успела бросить вокруг, пока Хойт и Черн чуть ли не бегом тащили ее через весь город в лавку шорника Бранага Отаро. В общем, понять, что представляет собой Саутпорт, она, естественно, не успела. Гавань она, правда, видела — с того холма, где провела свою первую ночь, но теперь ей приходилось постоянно торчать в кладовке, где ее спрятал Бранаг, и чаще всего в полном одиночестве.

Это ужасающе скучное времяпрепровождение оживляло лишь то, что порой ей приходилось, присев на корточки, втискиваться в потайной шкаф, искусно спрятанный между мастерской шорника и холодной кладовой, примыкавшей к таверне «Морская водоросль», излюбленному месту портовых крыс, моряков и местных шлюх. Но еще хуже было, когда внутрь заползали Бранаг или Хойт и задвигали особым образом прибитые доски. Ханна каждый раз от духоты чуть сознания не лишалась, все сильнее преисполняясь уверенности в том, что в «Водоросли» подают исключительно дурно пахнущее тушеное мясо и протухшее пиво, а завсегдатаи этого жуткого заведения безостановочно курят какую-то дрянь, которую Хойт называет «корнем фенны».

Стараясь не дышать носом, Ханна прижималась лицом к старым доскам стены, выходившей в кладовую Бранага. Оттуда тянуло острым запахом дубленых кож и краски, что было все-таки значительно лучше проникавших из таверны миазмов.

Сигналом к исчезновению в шкафу всегда служило одно и то же. С дальнего конца узкой улочки, где находилась лавка Бранага, доносился громкий шум — это очередной малакасийский патруль начинал обыскивать дома в поисках каких-то «беглых бандитов», которые, по слухам, уложили где-то за городом не то пятерых, не то даже семерых солдат оккупационной армии. С каждым новым обыском жестокость патрульных возрастала, что явно было связано с тем, насколько в последнее время выросло предполагаемое число жертв этого нападения. В самую первую ночь, которую они провели в Саутпорте, в мастерскую Бранага ворвался целый отряд воинов в черном, которые искали преступников, которые, возможно, убили одного из солдат где-то на верхней дороге. Больше всего их интересовала некая молодая особа, одетая, по слухам, очень странно и ярко, да к тому же в каких-то толстенных мужских штанах и белых полотняных башмаках.

Несколькими днями позже количество убитых на верхней дороге малакасийцев значительно увеличилось, как, впрочем, и количество напавших на них бандитов выросло до размеров хорошо вооруженного отряда неких полубезумных монстров-убийц, способных в любой момент напасть и на мирных жителей Саутпорта.

Поднимавшийся во время появления патруля шум казался малакасийцам реакцией на все эти слухи; на самом деле жители города громко кричали, созывая домочадцев и домашних зверюшек, исключительно в целях предупреждения. Чтобы каждый, кому нужно было скрыться, успел это сделать, благополучно ускользнув от недреманного ока оккупантов, и на тихой улочке вновь воцарились покой и порядок.

Бранаг каждый раз реагировал на предупреждение соответствующим образом. Метнувшись к кладовой, он коротким свистом предупреждал Хойта; тот, в свою очередь, нырял за ряды дубленых коровьих шкур, весьма неопрятным, даже страшноватым занавесом свисавших с перекладин и потолка, и мгновенно отодвигал две доски, за которыми и открывалось их тесное потайное убежище.

Когда им приходилось сидеть там втроем, они старались даже руками и ногами не шевелить и не говорили ни слова, считая мгновения и напряженно ожидая, пока патруль уберется из мастерской и перейдет к обыску следующего дома. Ханна, спрятав лицо в ладони, прислушивалась к грохоту и шарканью тяжелых малакасийских сапог, пока солдаты обшаривали дом Бранага, и ей все время хотелось забиться поглубже в темноту. Она вся съеживалась и даже мысли свои загоняла в самые темные уголки сознания — сидела как каменная, ни жива ни мертва, и каждый раз обмирала от страха, когда стук сапог замолкал где-то рядом.

А вдруг они что-то заметили? Что, если Хойт небрежно задвинул доски? Что, если кто-то из них обратил наконец внимание на то, что дом снаружи несколько шире, чем кажется изнутри? Из этого шкафа им не спастись, это уж точно. Здесь они заперты, как в самой надежной ловушке.

Однако никто их так и не нашел. И патрульные ни разу ничего не заметили. И каждый раз после их ухода, когда Ханна медленно отнимала руки от лица и поднимала голову, перед глазами у нее начинали плясать яркие вспышки желтого и белого света — так крепко она прижималась лицом к коленям.

Когда они еще только пришли в Саутпорт, Хойт настоял, чтобы всю первую ночь они провели в этом убежище, ибо бесконечные обыски продолжались до самого рассвета. Отряды солдат то и дело врывались в мастерскую, ворошили груды седел, уздечек, подпруг, ремней, недошитых башмаков и сапог, перебирали даже необработанные шкуры в надежде отыскать свидетельства того, что шорник укрывает преступников. Та ночь была, пожалуй, самой страшной в жизни Ханны. И Хойт, почувствовав ее растущую тревогу, даже зажег тоненькую парафиновую свечечку, чтобы хоть чуточку осветить этот душный убогий тайник. Но и при столь жалком освещении Ханна сумела разглядеть оружие, висевшее у нее над головой на стенах потайного чулана, — боевые топоры, мечи, кинжалы и луки. А прямо у себя за спиной она заметила пять туго набитых сумок, сплетенных из конопли; одна оказалась чуть приоткрытой, и Ханна увидела целую кучу серебряных монет.

Только тут ей стало ясно, что ее спасители — члены некоего организованного ополчения или партизанского движения. Так что если ее найдут вместе с ними в этом тайнике, где спрятано столько оружия и денег, то почти наверняка подвергнут допросам и пыткам, а потом казнят. Она покрепче обхватила себя руками и постаралась не думать о том, как они будут выбивать у нее сведения о повстанцах — те сведения, которых она не имеет, а стало быть, и дать им не может.

«Стивен, — прошептала она так тихо, чтобы даже Хойт не смог ее услышать, — где ты, Стивен? »