Осколки под стеклом
Шрифт:
— Он отнял у меня мое прекрасное сердце.
Негритенок выглянул и вдруг с быстротой кошки ринулся за спину Криса и там замер, робко вцепившись холодными деревянными лапками в его плечо.
— Мое прекрасное, доброе сердце.
— Юля, — мягко сказал Крис.
— Неужели он думал, что стоит сказать: извини, так получилось, — и все будет прощено?
— Чего ты хочешь на самом деле? — спросил Крис.
Кукла отпрянула. Зеркало снова заволокло. Свеча погасла, и трубка выдохнула:
— Скажи моей сестре, что взрослые иногда врут… и я не умерла, просто теперь смогу приходить только ночью. И приходи! Приходи к ней каждую ночь, пока она не вырастет!
— Хорошо, — согласился Крис. — Я твоя служба доверия, Криспер Хайне.
А потом он вышел в летнюю, пахнущую уснувшими деревьями ночь, сел в поджидавшее такси и думал о том, что когда-то в детстве смастерил шкатулку — приладил дощечки одну к другой, оковал железом и настроил в ней жизнь маленьких забавных лягушат, которых накрыл прозрачным тонким стеклом. Лягушата под музыку работали крошечными тяпочками, сходились и расходились в реверансах, брались за маленькие мечи и копья, ели ложечками из расписных мисочек… а потом стекло треснуло, осыпалось, и осколки, обрушившись вниз, наполнили шкатулку кровью, потому что оказалось — лягушата были живые, и их сердечки бились жадно и быстро…
Крис смотрел за окно. Где она теперь, эта шкатулка? Затерялась в болотах, упала на полки магазина, поселилась на чьем-то чердаке? Где бы она ни была, он надеялся, что не найдется человека, который сможет взять ее в руки.
Над ним и над городом под кроной погибшего старинного Древа ютилась чаша черного неба, а еще выше — красные пустыни, опаленные жаром. Пустыни, по которым бродили гигантские черепахи, а солнце висело над красным шпилем башни.
Черная река забвения обвивала пустыню, словно лента — шейку капризной дамы, и дыхание этой дамы северным ветром опаивало спящий мир, а сама она, успокоенная новым гостем, умиротворенно прикрывала кроваво-красное око. На смену ее неловким попыткам вернуть прежнего любимого Законника пришел истинный Вершитель — такой же, как и много сотен лет назад, стиснувший зубы от боли и понимания, закаленный собственной гибелью, сделавший единственно правильный выбор.
Запределье вглядывалось в него внимательно, нежно — и в мальчишеских чертах пробуждало и поднимало прежние черты Законника, и ими заменяло человеческие, мягкие. Из клетчатого кусочка ткани плело полог и ложе, чтобы не забыл, чтобы помнил.
Запределье обнимало его жаром красных крыльев, ласково согревая и даря ему бессмертие — сохранить его, удержать его, чтобы не оставил в одиночестве, не ушел… не понял, насколько он бесполезен.