Чтение онлайн

– Я думаю, что болезнь начала затуманивать его разум.

Кроче кивнула: у нее было такое же чувство.

– Не пойми меня неправильно: он хороший человек, и я люблю его. Но если бы меня попросили пожертвовать своей карьерой из-за его теории… Представь, как мы идем к судье и рассказываем, что Богиня-Мать когда-то была быком, что маска быка представляет собой погружение в изначальный хаос и возвращение к природе и что в день мертвых души возвращаются на землю во главе с Дионисом и Маймоне?

Ева не ответила.

– Вот… Нас обоих заперли бы в психушке, – продолжила Раис.

– Сегодня я его спокойно выслушала, потому что мне было его жалко, но внутри спросила себя: неужели он верит в эту чушь?

– Факт остается фактом: эти две девушки мертвы, и никто никогда не приходил забрать их тела, – отметила миланка.

– Мистика, конечно, и мне их ужасно жаль. Только, Кроче, речь идет об убийствах сорокалетней и тридцатилетней давности соответственно. Даже если мы полностью посвятим себя одному этому делу, идя против всего и всех, то, наверное, ничего не добьемся, а убийца уже, наверное, смеется над нами в гробу, поскольку если следовать простым математическим расчетам, он или уже мертв, или вот-вот сдохнет.

– Значит, ты даже не дашь ему шанса? – спросила Ева.

Мара Раис допила «Гиннесс» и нервно почесала шею.

– Есть один квестор, который запихнул меня в отдел нераскрытых преступлений из мести. Он ждет любой моей ошибки, чтобы навсегда вышвырнуть меня из мобильного подразделения… Если мы снова откроем это дело, считай, моя голова у него на блюдечке с голубой каемочкой, Кроче.

– Значит, твой ответ – «нет»?

– Мне очень жаль Морено, но у меня есть дочь, о которой нужно думать… Да, мой ответ – «нет», «нет» размером с многоэтажный дом, – непреклонно сказала Раис. – Для меня расследование остается закрытым.

Грация Лой закончила поливать свои любимые розы и посмотрела на узорчатое небо с лиловыми облаками. Пурпурный свет заката становился холоднее, тускнея с каждой минутой. Женщина прикрыла глаза и, стоя посреди сада, вдохнула аромат цветов, кустарников и растений, убаюканных легким ветром. Это был ее сумеречный ритуал, ее уголок покоя: предаваться вечерним запахам, насыщаться и опьяняться ароматами земли. Несколько минут только для нее одной в этом параллельном измерении, вдали от боли, обитавшей в ее сердце из-за болезни, которая с каждым днем все дальше уносила ее мужа.

Она вернулась домой, убежденная, что Морено еще в постели: поездка в Карбонию утомила его, и он вернулся, охваченный странным смятением. Он не хотел говорить ей почему, но Грация была уверена, что это как-то связано с делом. Она была удивлена, увидев его за кухонным столом, рассматривающим фотографию.

– Эй, все в порядке? – спросила Грация, поглаживая его плечо. Морено смотрел на старые черно-белые изображения.

– Не знаю. Сегодня вроде бы все шло чудесно, но тут… память начала шутить надо мной. Я выглядел идиотом, – почти запинаясь, пробормотал он.

– Перед кем? Перед коллегами?

Морено кивнул. Он казался хрупким и испуганным, как ребенок, попавший в чужую реальность, где все ему незнакомо.

– Может быть, ты просто устал, милый…

– Нет, к сожалению, нет. Как будто вещи выцветают. Иногда мне кажется, что я все вспоминаю урывками… Мне страшно, Грация. Я боюсь потерять контроль… даже забыть самого себя…

Женщина обняла его и попыталась успокоить.

– Морено, после стольких лет, может быть, пришло время оставить эту историю? Это она тебя убивает… Предоставь Маре и Еве разобраться с этим. Мне кажется, они хорошие люди. Ты им доверяешь?

– Да… Но, боюсь, они мне не доверяют. Думаю, они поняли, что дело не только в опухоли.

– Я верю, что ты наконец нашел нужных людей. Ты должен рассказать всю правду, а затем оставить все на их усмотрение. Ты должен думать о том, чтобы позаботиться о себе сейчас; ты больше не можешь позволить себе так болеть.

– Я знаю… мне жаль, дорогая. Прости, что заставил тебя жить с этим.

– Я терпела, потому что люблю тебя, Морено, – сказала Грация, гладя его изможденное лицо. – Но теперь достаточно. Я боюсь за тебя. Если ты продолжишь так себя ругать, это не принесет пользы ни тебе, ни тем более мне. Мы одни, ты же знаешь.

Он кивнул, вытер заплаканные глаза и встал. Оказавшись в постели, женщина почти сразу уснула, а Морено не мог. В его голове роились мысли.

«Мне предсказывали утрату ясности мысли и концентрации внимания, но я не думал, что это случится так быстро, – подумал он. – Если я потеряю всю имеющуюся у меня информацию по делу, как же они его раскроют?»

Стараясь не разбудить жену, Морено выскользнул из-под одеяла и, словно во сне, направился в свой кабинет. Он взял новый блокнот и, напуганный мыслью, что болезнь сотрет его воспоминания, стал просеивать разорванную память и записывать все, что помнил о ритуальных преступлениях.

Когда сознание Долорес вернулось из коматозного состояния, она поняла, что больше не ощущает своего тела. Как будто кто-то притупил ее чувства. Она ощущала угрозу, но не могла пошевелить ни мускулом, и не из-за сковывающих ее веревок: тело перестало сопротивляться, и она позволила утащить себя вниз, отдавшись плену темноты.

– Мама… – молилась Долорес, цепляясь за эти последние мгновения сознания.

Больше всего ее мучила мысль о матери. Внезапно она поняла, что не выживет, что никогда не покинет живой это место, где ее держали в заточении, а это значит, что она никогда больше не увидит маму. Ее разрывало на части от мысли, что они расстались на плохой ноте. Долорес бросала в нее ядовитые слова, о которых начала сожалеть уже через несколько секунд. Из-за стыда и невозможности забрать эти слова обратно, извиниться перед матерью, она ушла из дома, так и не сообщив больше о себе.

«Возвращайся домой, глупышка», – услышала она голос матери.

– Я не могу… – еле слышно сказала девушка. – Прости меня, мама.

Мысли и сознание снова распутались, угасая, как пламя свечи, пока не пропали в мимолетном клубе дыма.

Перед ней снова предстала слепая ночь, и когда Долорес почувствовала ее ледяное объятие, она сдалась без сопротивления.

Когда Сара оставалась спать с отцом в их старом доме, у них был свой особый способ желать друг другу спокойной ночи – ведь отец был против, чтобы девочка пользовалась мобильным телефоном. Обе, вооружившись электрическими фонариками, светили из своих окон: Сара – из дома на вершине скалы, Мара – снизу, из домика, находившегося за пределами городских стен. Одна вспышка значила: «Ты в порядке?» Две вспышки, чтобы ответить «да». Три, чтобы пожелать спокойной ночи. Четыре вспышки: «И тебе, мама».