Чтение онлайн

— Мда, — прищурилась Николаева и, помолчав, поинтересовалась:

— Как тебе мой бойфренд?

— Красивый парень. Он — чуваш?

— Почему чуваш? — Николаева растерялась.

— Это у чувашей было принято, что мужчина на пятнадцать лет моложе женщины.

— Не на пятнадцать, а всего на десять. — Николаева зябко потянулась в кресле. — Все-таки стерва ты, Наталья, но и я из той же породы. Ты мне дала прекрасную идею: надо будет съездить в Чебоксары, там, конечно, этот их архетип еще работает. А мужчины у них по-азиатски чувственны. К тому же чуваши — прямые потомки волжских булгар, а Волжская Булгария славилась высокой культурой! Там даже водопровод был! Она поднялась с кресла, картинно прошлась по мастерской.

— Это что за работа? «Сон времени», — прочитала она название. — Я ее не видела… Ничего-ничего… Ты, друг мой, используешь все приемы, какие только существуют в живописи — как будто все предыдущие художники изобретали их специально для тебя!

— Это что — плохо? — спросила Наталья.

— Я сторонница ограничений. Не в жизни, конечно. Ограничения — это стиль. — Катерина говорила голосом мэтра, но ненароком приостановилась перед Натальей, пусть та посмотрит, что у нее нет ни одной морщинки — гладкая кожа, как пасхальное яичко. И Наталья тут же ее глянцевость заметила:

— Ботокс колешь?

— Делаю маски из водорослей. — Нет, Наталья не просто стерва, а стерва в квадрате! — слышала про маски по китайскому рецепту? note 329 Наталья глянула в сторону Дмитрия, стоящего у окна и сообразила, что бабий разговор его утомил. И тут же перевела тему:

— А ты над чем сейчас работаешь, Катерина?

— Делаю картинку с моего Макса, — Катерина глянула на мобильный телефон, — кстати, мне пора! (Потом он написал «Вражду»: внутри замкнутого эллипса, уходящего куда-то в холодную глубину, вдруг проступали, как бы проявляясь из серой темноты, две воронки

— тёмная воронка, белая воронка — они словно пытались затянуть зрителя. Ты прямо концептуалист, ворчала потом заехавшая к нему опять Катерина, от воронок твоих голова кружится, даже раму картины воспринимаешь как появляющуюся из пустоты опору, рама-опора — отличный ход. Да все искусство, вяло возражал Митя, концептуально, просто оно так не осмысливалось, вот и всё. И Рембрант? и Гойя? Нет сомнений.)

В машине Макс неожиданно устроил ей истерику: она выставила его как раба! Она унизила его перед какой-то шоколадной телкой! Она не оценила его преданность!

— Вали, — сказала она, — ты мне надоел. Она ехала к себе в поселок и размышляла о Наталье: стоило бы и ее выкинуть, как этого обнаглевшего пацана, но как? К Светлане легче подступиться, а у этой денег куры не клюют. И, кстати, что за бизнес она затевает? Не связанный ли с искусством? Иначе зачем она опять прирулила к Дмитрию? Пожалуй, нужно временно с их встречами смириться, вот после Америки, когда и с Натальиным делом все станет ясно, и у нее, Катерины, появятся новые перспективы — разве она не сумеет взять американские художественные салоны за горло и выгодно себя продать?

— вот тогда-то и нужно будет что-нибудь придумать, если конечно, потребуется. …А пока пусть встречаются: вряд ли Наталья бросит свою трубу ради Митьки, у которого никогда нет денег. А больших денег — тем более!

note 330 Лето уже гуляло вовсю: пахло горячим асфальтом, бензинными выхлопами, птицефермой, мимо которой сейчас Катерина проезжала. Угрожающее ее власти движение жизни, которое на своих картинах Катерина всегда стремилась остановить и обезвредить, сейчас догнало ее грязновато-мутным потоком и, окружая машину, норовило разрушить искусственную стабильность образа, в котором Катерина чувствовала себя в безопасности, словно в скафандре.. В своем доме, где все подчинялось только ее собственному, пусть даже несколько вторичному замыслу и ее собственной, никем не оспариваемой воле, Катерина могла расслабиться: война, объявленная ею всему живому миру, гремела только за пределами этого бункера.

Но у ворот уже стоял зеленоглазый официант, у которого, видимо, за вертлявостью и нагловатой раскованностью, скрывалась собачья преданность Евы Браун. Катерина, подумав так, усмехнулась и весело просигналила ему: все-таки чертовски приятно осознавать себя роковой женщиной!

Молодой режиссер Курочкин, истеричный брюнетистый субъект, приметил Майку месяца два назад. Душа его обладала той восприимчивой пустотой, которая, как больное животное лечебную травку, отыскивает для себя содержание в других и, на какое-то время вбирая его в себя, ощущает приятную заполненность, как желудок гурмана, только что вкусно отобедавшего.

А в Майке явно было что-то деликатесное. И он предложил ей роль Офелии, правда, отнюдь не в «Гамлете», а в пьеске современной писательницы, смело переписавшей Шекспира, выбросившей, так сказать, лишние вопросы о смысле бытия и оставившей только любовную интрижку между неким принцем-меланхоликом и холеричной красоткой, Офелией, не утопившейся в конце пьесы, а изменившей Гамлету с его любимым другом Горацием.

note 331 Майка, получив главную роль, была так счастлива, что рванула в Куркино — хотелось поделиться окрыляющей новостью с кем-то из близких.

Она долго и утомительно ехала в метро, где, поспешно отведя взгляд от проползающего по вагону на деревянной тележке безногого инвалида, сунула ему в грязноватую руку помятую десятку, подумав, что таких калек она видела только в кинофильмах об Отечественной войне, потом, пересаживаясь на Пушкинской, вложила она пять рублей в сложенную лодочкой морщинистую ладонь симпатичной старушки, застенчиво прислонившийся к ледяным мраморным сводам станции, и в ее почти потусторонних глазах на миг отразились два живых майкиных лица.

И старушка, и инвалид на коляске выпали из дыр той страны, в которой Майка успела родиться, но никогда не жила — страны, которая была подвешена где-то на темном заднике сцены, по которой весело мчались крутые иномарки и вышагивали длинноногие модели. Ничего другого на сцене Майка просто не замечала, ослепленная не душевной черствостью — она умела и сочувствовать, и жалеть, — но горячим и сильным ветром — ветром молодости.

В маршрутном такси были открыты окна, и Майке понравилось, как распушились ее рыжеватые волосы.