Отец Симон
Шрифт:
– Это я от текилы охрип! – оправдывался Вадим. – Налили мне… нехорошие люди.
– Но сейчас-то Володи с Серёжей нету! – мягко, но убедительно сказал старец. – Вот и сыграйте мне все новые песни. А потом помолимся о спасении раба Божьего Владимира.
* * *
– Ну, где этот четверодневный Лазарь?! – закричал отец Симон на весь храм. По храму побежал шепоток.
– Это – старец отец Симон… Он юродствует… Сейчас опять настоятеля будет распекать… Называет всех призраками и мертвецами… Кто-то впал в грехи, а он будет духовно воскрешать…
Из алтаря выскочил эконом отец Дамиан и укоризненно запричитал:
– Потише, пожалуйста, батюшка, служба же идёт!
– Куда вы дели четверодневного Лазаря?! – буйствовал старик, не снижая тона. – Стоит мне отлучиться на неделю, как вы – в беззакония впадать!
Глаза у отца Дамиана заб'eгали и он нервно зашептал:
– Это всё отец настоятель! Я его предупреждал! А он только улыбается!
– Я спрашиваю, где он? – сурово вопросил отец Симон.
– Как где, в келье у себя…
Отец Симон вылетел из храма, гневно тряся бородой, и уже тут расхохотался.
* * *
Послушник Владимир смиренно сложил руки на коленях и упрямо сказал:
– Пусть думают, что я умер.
– А мать? – укорил его творческий продюсер.
– Пимен Великий к матери даже не вышел…
– Но ты же не Пимен и не великий!
– А он тоже тогда не был великим, а был обычным послушником!
– У тебя же чудесные песни! Подростки слушают, получают первое понятие о Боге…
– Дерьмо весь этот рок и вся наша тусовка. А песни только ваши хорошие.
– Ты – отличный музыкант. Когда становишься воином Христовым, надо продолжать делать то, что ты лучше всего умеешь, оставаться в своём качестве. Вот Костя Кинчев продолжил играть после того, как уверовал, и все лучшие песни написал уже во Христе. Стал духовным лидером своей группы. И ты станешь.
– А вы почему не остались в своём качестве, а ушли в монахи?
– Понимаешь, дело в том, что когда я осознал себя христианином, я уже был послушником. Так что очень даже остался в своём качестве.
– Я курю, пью, матерюсь. Каюсь на исповеди, а перестать не могу. Только обеты избавят меня от моих грехов… Я хочу всего себя посвятить Христу, как Алёша Карамазов!
– Ты так думаешь? Христа можно любить где угодно. И подвиг верующего мирянина ничуть не меньше монашеского, а может, даже и больше. Кстати, тому же Алёше пришлось вернуться в мир… А по поводу курения и матерщины… Это со временем отпадёт само собой. Если ты по уши влюблён в девушку, станешь засматриваться на других женщин? Нет. И если душа по уши влюбится в Христа, она не захочет больше пить, курить и материться… Словом, чтоб завтра был на концерте! Это я тебе как продюсер говорю!
* * *
– Отец Симон, я хотел узнать… – начал отец Дамиан.
– Да, мой дорогой?
– Почему панки? Почему рокеры? Почему не барды, например, какие-нибудь, не шансонье?
– Понимаешь, барды у нас слишком праведные. Аж тошнит от их праведности! Жизнь их замучила совсем, злая судьба несправедливая. Да и, пожалуй, слишком умные по-мирски, Бог им не нужен. Христос пришёл ведь к грешникам и простым рыбакам, значит к панк-рокерам. Ребята Бога искренне ищут, они открыты Благовестию. Слушает их молодёжь, а не старпёры закосневшие… Ну, это я так, в общем. Бардов я тоже люблю. Вообще-то на человека каждый раз надо смотреть…
– Не знаю, можно ли так сказать… Но заразиться… оскверниться… Наверное, не очень уместные слова… Мы же всё-таки монахи…
Отец Симон громко засмеялся, прослезился от смеха и даже как будто схватился за живот. (Он говорил, что много лет страдает грыжами.)
– Чем же от них заразишься? – сказал он сквозь слёзы. – Скорее они от нас с тобой заразятся! Честолюбием и самомнением! Мы же с тобой – избранные, мы же на всех смотрим свысока! Мы же законники, фарисеи! Ребята-то гораздо чище нас! Видел бы ты их в натуральной среде – смиреннейшие существа! Мне одна девица рассказывала, с которой наш гитарист раньше встречался, что бедняга не знал куда от стыда глаза девать, когда она его раздевала!
Тут у отца Симона начался новый приступ смеха, сильнее прежнего, и он сделал что-то совсем для старца не подобающее – завалился в пыль и задрыгал ногами, корчась от боли в животе. Эконом поспешил оставить несчастного подвижника, чтобы не подумал кто чего.
* * *
Выступление уже подходило к концу, когда в середине зала, как по волшебству, появился Симон Петрович в своём неизменном элегантном костюме. Володька его углядел и заорал в микрофон перед очередной песней:
– Следующую композицию мы посвящаем нашему любимому продюсеру, благодаря которому я вернулся с того света!
Сгрудившиеся у сцены фанаты возликовали.
Автором песни был сам Володька, а слова – следующего содержания:
Обкурившись и обпившись как-то раз,
В монастырь панк постучал.
На башке пригладил ирокез
И игумену сказал:
Припев.
«Постриги меня в монахи,
Мы с тобою будем панковать.
Этот мир пошлём мы на фиг,
Чтобы Богу пару слов сказать!»
«Постриги меня в монахи! –
Третий час безумный панк кричал. –
Этот мир пошлём мы на фиг!»
Но его никто не постригал.
Оглядел его игумен с ног до головы
И сказал: «Ну что тут стричь?
Поживи у нас послушником пока,
Чтобы зрелости достичь!»
Припев.
«Постриги меня в монахи,
Мы с тобою будем воевать –
Надерём мы ж…у бесам,
Чтобы Богу пару слов сказать!»
«Постриги меня в монахи! –
Пятый год безумный панк кричал. –
Этот мир пошлём мы на фиг!»
Но его никто не постригал.