Чтение онлайн

Проходя мимо столовой, я заглянул туда. Посуда уже исчезла. На столе не было ничего, кроме ослепительного солнечного света. Вернувшись в спальню, я, скрестив ноги, уселся на коврик и поднес сияющий шар к глазам. В гладкой поверхности искаженно отразилась моя физиономия с огромным расплывшимся носом.

Я изо всех сил старался направить взгляд сквозь собственное отражение, словно надеялся разглядеть за ним ключ к разгадке истинной сущности предмета. Однако, сколько я ни таращился, так ничего и не увидел, кроме своих зрачков да отраженных в них стальных шариков – каждый с уменьшенной копией моего лица. Обладай мои глаза зоркостью микроскопа, можно было бы исследовать этот оптический фокус до бесконечности. Зрелище было завораживающее: даже убедившись в бесполезности этого метода, я долго еще продолжал пялиться в одну точку, пока глаза не стали разъезжаться в стороны, а голова не заныла от напряжения.

Следующей гениальной идеей было поднести шар к уху. Закрыв глаза, я напряг слух с таким тщанием, с каким не вслушивался даже в слабый пульс новорожденного. Меня окружали мириады звуков острова: шум ветра и рокот далекого океана, щебет мнемонических пташек в лесу… Потом эти звуки уступили место биению крови в висках. Концентрация достигла такой степени, что я слышал все – кроме шара. Тот, казалось, был отлит из абсолютной тишины.

Я потер его ладонями, покатал между ними и поводил вокруг лица. Даже водрузил его на голову в надежде, что символическое значение просочится сквозь череп в результате разницы в давлениях или чего-нибудь в этом роде. Время от времени в мозгу возникали какие-то образы – то мне виделся черный пес Вуд, то хрустальная колонна Верхнего яруса, – но ни одна из этих картин не внушала мне доверия. Вспомнив о Мисриксе, я с тоской спросил себя, суждено ли мне когда-нибудь покинуть мир памяти Белоу.

Я провозился с этим шаром часа полтора: катал и бросал, кричал на него и шептал, постукивал по нему пальцами и бил им себя по лбу. В конце концов терпение мое исчерпалось, и я с размаху запустил им, как мячиком, в стену. Даже это не помогло вытрясти из него истинную сущность. Шар с глухим стуком отскочил от гладкой штукатурки, упал на пол и подкатился ко мне.

Чтобы унять раздражение, я встал и хорошенько потянулся. Затем, решив немного освежиться, подошел к окну, откуда открывался чудесный вид на зеленую лужайку и темную границу леса. Так я стоял некоторое время, любуясь мирным пейзажем. Это зрелище и впрямь успокоило меня, а когда я наконец очнулся от гипнотической безмятежности панорамы, то присел за столик у окна.

«Ну же, Клэй, – уговаривал я себя, – ты должен…» Закончить мысль мне не удалось, так как на столе внезапно материализовалась пачка «Сто к одному» – моих любимых сигарет эпохи процветания Отличного Города. Рядом обнаружились коробок спичек и пепельница. Рука непроизвольно потянулась за сигаретами, и я взял пачку. Зеленый картон упаковки украшала традиционная эмблема – красное колесо фортуны. На обороте, как и полагалось, была изображена Госпожа Удача с повязкой на глазах, револьвером в правой руке и цветком – в левой.

Привычным жестом я вскрыл пачку, вытащил сигарету и закурил. Первый же глоток дыма принес ни с чем не сравнимое наслаждение. Наконец-то я мог как следует сосредоточиться. Стряхнув пепел, я вернулся к созерцанию шара. Теперь, когда он уже не маячил перед глазами, мысли мои несколько отклонились в сторону и в конечном счете сложились в весьма стройную теорию, которая объясняла внезапную материализацию пищи и сигарет.

И то и другое, очевидно, являлось вещами второстепенными. Мнемонический мир был достаточно правдоподобен в том, что касалось важных деталей, однако все предусмотреть невозможно, и предметы незначительные сотворились, так сказать, спонтанно. Как только реальность Меморанды обнаруживала в чем-либо нужду, память просто восполняла пробелы. Пища, сигареты, да и алкоголь, наверное, – все это было не важно. Потому-то и ел я вовсе не из-за того, что чувствовал голод. Только теперь, кстати, я заметил, что с момента появления на острове я ни разу не ходил в туалет. Здесь наверняка и не было предусмотрено отхожих мест – к чему они, если позывов в этом направлении все равно не чувствуешь? В этом мире было немало твердых правил и четко установленных границ. Боль, а возможно, и смерть входили в их число. Но существовала и обширная область «автономии», где память создавала предметы по мере необходимости.

Докуривая вторую сигарету, я стал тихонько хихикать над своими неуклюжими попытками пробиться сквозь скорлупу символики. Пока я пускал клубы дыма, мною начало овладевать неописуемо сильное желание. Воткнув сигарету в пепельницу, я встал со стула и подошел к сверкающему символу разочарования. Потом занес ногу повыше и с размаху ударил по проклятой штуковине пяткой – со всей силой, на какую только был способен. Как ни странно, шар треснул в трех местах, лопнул и превратился в плоский сморщенный диск стального цвета. Отступив на шаг назад, я оценил результаты своих трудов. Что ж, акт вандализма принес некоторое удовлетворение, но не сделал меня умнее.

– Что ты делаешь, Клэй? – раздался у меня за спиной изумленный голос Анотины.

Я вздрогнул от неожиданности и оглянулся: она с озадаченным лицом стояла в дверном проеме.

– Ищу момент, – ответил я с виноватой улыбкой. Она укоризненно покачала головой:

– Предоставь эксперименты мне.

Я кивнул и отвел глаза, смущенный воспоминанием о том, как пялился на нее ночью.

– Идем, пора за работу, – позвала Анотина. Вообразите мое облегчение, когда, вместо того чтобы направиться прямо по коридору, в лабораторию, она свернула в сторону и вышла на открытый воздух. Я поспешил за ней.

Анотина шагала быстро, увлекая меня вверх и вниз по ступеням, через просторные террасы и лабиринты извилистых аллей, увитых цветущим виноградом. Я впервые очутился здесь при дневном свете и только теперь смог оценить замысловатую прелесть мнемонического городка.

Анотина дожидалась меня на верхней площадке короткой лесенки. Сегодня она была в свободном белом платье из легкого муслина, не представлявшего преграды ни для утреннего бриза, ни для моих нескромных взглядов. Убранные назад роскошные темные волосы были заплетены в причудливую косу.

Когда я догнал ее, она спросила:

– Что, вчера пришлось нелегко?

Я подумал, что Анотина намекает на мой бессонный час ночью, но тут же одернул себя, сообразив, что она говорит о своих опытах.

– Простите, что не смог вам помочь, – смущенно пробормотал я.

– Когда я сняла тебя со стула, мне казалось, ты вот-вот испустишь дух, – продолжала Анотина. – Ни у одного экземпляра не было такой жуткой реакции.

– Странно, – искренне удивился я.

Она двинулась дальше, и я догадался, что мы направляемся к лужайке между лесом и террасами городка.

– В тебе есть что-то совершенно особенное, – произнесла Анотина после долгого молчания. – Ты больше похож на меня и моих коллег, чем на те экземпляры, что нам присылали прежде. Не могу сформулировать точнее, но у тебя есть что-то вроде ауры. Как будто ты чувствуешь по-настоящему.

– Так и есть, – признался я.

– Вчера я легла с тобой рядом – на всякий случай, чтобы следить за пульсом и дыханием, – и решила, что снова испытывать тебя стулом было бы жестоко. Меня ведь интересует миг жизни, а не смерти.