Чтение онлайн

— А это что такое? — кивнул Догановский на Митю, притулившегося в рваной шубейке у торца стола.

— Сын. Ведет протокол, — сказал Роман Гаврилович. Он чувствовал вину за плохую подготовку собрания и злился.

Догановский отер платком лоб, потянулся за графином. Графин с водой стоял рядом, а стакана не было. Предрика нахмурился, покосился на Романа Гавриловича и спросил раздраженно:

— Почему не начинаем?

— За звонком побегли.

Догановский посмотрел на притихшую публику. Передние скамейки занимали встревоженные середняки. Здесь же усадили Парамоновну. За ними притаились те, кто побогаче. На задних лавках — бабы и девки. Вдоль стен и на полу, где попало, расположилась голытьба, вроде Макуна, батраки, деревенский пролетариат.

Председатель райисполкома рассеянно глядел на народ; народ внимательно рассматривал председателя и Платонова. Разговоры утихли. Короткое оживление вызвал приплюснутый железный звонок, который передавали по рядам в президиум.

— Ботало! — криво усмехнулся Догановский. — Лучшего звонка для торжественного собрания придумать трудно.

Он встал во весь рост и зычно крикнул:

— Члены колхоза имени Хохрякова и граждане, подавшие заявление в колхоз, на месте?

— На месте! — закричали и в читальне, и на крыльце, и на улице.

— Что же это такое? — Догановский метнул грозный взгляд на Платонова. — Граждане, занявшие первые четыре ряда, немедленно освободите места для колхозников!

Поднялась кутерьма. Зашумели. Кабанов пытался вытащить из-под Парамоновны скамью. В дверях загорелась драка. Бабы визжали. Расталкивая старых и молодых, Платонов бросился наводить порядок. Кто-то посадил ему под глазом синяк. «Так тебе и надо, — клял он себя. — На передний край направили, а ты за комодом гоняешь! Так тебе и надо!» Словом, опозорился Роман Гаврилович. Вкалывал с утра до ночи, а работы видно не было. В Новый год ублажал шефов с чулочной фабрики. Гвоздей они не привезли, зато привезли шефское знамя. Роман Гаврилович водил гостей к стенам кирпичного завода, доказывал, как с небольшой достройкой можно превратить недостроенное здание в отличный хлев. «Пришел, увидел, убедил», — сказал на прощание директор фабрики, пообещал кирпич, лес и шифер. И вот месяц кончается, а от шефов — ни слуху ни духу…

Дней десять ушло на задержание снега. Кабанов безвозмездно сделал конный угольник. Несколько дней приучали лошадей ходить по снежной целине. Нагребли снежные валы поперек ветра. А поднялась метель, и все заровняло.

Долго налаживал Роман Гаврилович контрольный замер семенного фонда. Весы были сломаны. Часть пшеницы промокла, другая часть сгнила. Намеряли 42 четверика чечевицы, а сколько в четверике пудов, не знал даже Федот Федотович. Впрочем, работу явно саботировал Вавкин.

А больше всего времени отнимало у Романа Гавриловича составление и согласование нового землеустроительного и агрономического проекта. Проект составлялся с расчетом на восемь — десять процентов колхозников и на данное время был нереальным, и все же им всерьез занимались и землеустроители, и агрономы, и руководители РИКа. Единственное реальное дело мог представить Роман Гаврилович: документы для официальной регистрации колхоза и новый план землеустройства, за который кляла его вся деревня.

Прочитали повестку дня. Емельян объяснил, что Вавкин не может отчитываться, у него глаз болит.

— Что значит, глаз болит! — вскинулся Догановский. — Вставай, Семен Ионыч. Докладывай, что натворил за отчетный период.

Семен поднялся с видом великомученика и начал:

— Дорогие граждане и товарищи. Кажный знает, что в данный момент вся крестьянская масса проявляет устремление в колхозы и, куда ни гляди, разводят сплошную коллективизацию. Ничего худого в этом нет. Было время, нас тоже в колхоз загоняли. Прошу отметить, что я записался чуть не первый, поскольку научное учение утопистов доказало, что колхозная жизнь польготней и доходней. И мы все понемногу переходим к переходу на семичасовой рабочий день. Наши сядемские колхозники все как один не хуже других давали трудовой энтузиазм по силе возможности. Летось колхозные несушки по двадцать яичек снесли. Меня в данный момент костерят самокритикой, что коровы кашляют. А чем я виноватый? Холодрыга подошла, а оконной рамы в хлеву нету. Прежде мужики без звука рамы вязали. А ноне где оне, мужики? Семерых раскулачили, шестнадцать убегли кто куда, четверо померли от дизентерии, четверо — члены правления. Кому нынче на работу выходить? Делать ничего не желают, лежат на полатях и ожидают семичасового рабочего дня. У Шишова и долото и фуганок есть. Я его молил раму связать, а он посылает куда подальше. Вот Клим Степанович приказывает отчет давать. А какой я отчет дам, когда Настасья доклад керосином облила? Вкалывал я без отдыху, считай, два года, и по праздникам и по будням, полную папку бумаги скопил, а как в лаптях пришел, так в лаптях и хожу. Вот и весь отчет. Если-ф у вас, граждане, совесть есть, ослобоните меня без отчета. Мужик я сознательный такой, как вы все, дорогие граждане, а если-ф сено с ометов таскал, так не больше других…

Семен сел. Мите стало жалко хромого бедолагу, и он после короткого изложения речи Семена мелко написал в скобках: «Аплодисменты».

Во втором ряду поднял руку Шишов.

— Тебе что, Герасим Никитич? — спросил Емельян.

— У меня реплика на Семку.

— Давай. Только покороче.

— Вот Семка разорялся: раму я ему не связал. Ну ладно, свяжу я тебе раму. Что ты с ней будешь делать? На шею повесишь? Ты мне стекло предъяви, я тебе раму свяжу. Стекло у тебя есть? Нету. Чего ж ты это начальству не докладаешь? Наши мужики говорят — Семкина работа. Что ее делай, что ее не делай — один прибыток. Бывало, на такое дырявое дело нарядит, что с места встать неохота. Сколько сил на кирпичный завод ухайдакали, а где он, кирпичный завод? Одно слово — Семкина работа… Ослобоните нас от него, товарищ начальник, не то мы с ним вовсе в яму завалимся.

— Ты лучше скажи, сколько у тебя долгу по единому налогу! — крикнул Семен.

— Сам скажи. В твоих святцах записано.

— Тише, тише, товарищи. — Емельян погремел боталом. — Слово предоставляется всем нам известному председателю райисполкома, товарищу Климу Степановичу Догановскому.

Догановский положил на стол часы с цепочкой и внимательно выслушал аплодисменты.

— Дорогие товарищи! — начал он. — Вам, вероятно, понятно, что сегодняшнее собрание, носит особый, я бы сказал, торжественный характер. Что бы там ни было, а тот факт, что в дружную семью вашего колхоза влилось тридцать семей, говорит о многом. Этот факт говорит о том, что черные дни миновали, и я хочу от лица исполкома рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов горячо поздравить вас, дорогие колхозники, с этой победой. — Догановский захлопал в ладоши. За ним захлопал президиум. А затем начали хлопать и рядовые сядемцы. — На сегодняшний день колхоз имени Хохрякова официально зарегистрирован в инстанциях, утверждены границы земельного фонда колхоза, в том числе единый массив, включающий луга и пашни. Колхозу открыт счет в банке, и с сего дня входит в действие круглая печать колхоза, вот она, товарищи, и штамп, вот он, товарищи. Отныне позорная кличка «дикий колхоз» навсегда ушла в прошлое и все вы, товарищи, законно носите почетное звание члена коллектива, наименование которого начертано на официальной резиновой печати: «Колхоз имени Хохрякова».

Многие стали подниматься с мест, чтобы полюбоваться колхозной печатью. Возник шумок. Емельян погремел боталом.

— Что символизирует эта печать, товарищи? — продолжал Догановский. — Она символизирует глубокое доверие райкома партии и райисполкома к руководству вашего колхоза.

Он протянул печать Вавкину, но передумал и отдал ее Платонову.

— А теперь позвольте обратиться к колхозным новобранцам. Что мы ждем от вас, товарищи? Ждем одного. Расцвета колхозного производства. Что на сегодняшний день мешает такому расцвету? Обычно народ отвечает — недостаток опыта, нехватка машин, скудость денежных средств, низкая грамотность. Все это беды преходящие. Года через три-четыре будут у нас и опыт, и машины, и деньги, и грамота. И все-таки полный эффект коллективизация даст только тогда, когда мы все, сообща воспитаем в себе правильное отношение к колхозу. Не секрет, кое-кто думает: вчера был я хозяин, а вступил в колхоз, стал холуем. Кто так думает, плохой колхозник. Настоящий колхозник тот, кто понимает себя полноправным хозяином всего колхоза, сметливым, рачительным и находчивым. Настоящий колхозник по двору пройдет — рубль найдет, обратно пойдет — другой подберет. Из этих хозяйских рублей и образуется ваше общее и личное богатство…

Митя записал в протоколе: «Речь завершилась бурными, продолжительными аплодисментами. Все встают и устраивают овацию председателю райисполкома товарищу Догановскому».

Примерно так и было. Правда, стояли только те, кому не досталось сидячих мест. А аплодировали действительно долго. Пока хлопали, Догановский успел написать записку и передать ее Емельяну.

Емельян прочитал и смущенно почесал затылок.

— Вопросов нет? Нет, — зачастил он. — Возражений нет? Нет. Кто желает выступить? Никто не желает. Приступаем к текущему вопросу. А до вопроса даю объявление… Макун! Ты куда? Всем касается. Объявление. Согласно утвержденного плана вся земля деревни Сядемки по левую сторону реки от берега до межевой границы с Хороводами с 1 марта 1930 года отходит в единый массив колхоза, в том числе пашня, выпасы, заливные луга, облоги и строения…

— Батюшки, — пронзительно закричала женщина. — Что они, ироды, делают!

— А мой огород как же?

— А кузня?

— Не согласные!

— Пускай Догановский доложит!

Емельян, гремя в ботало, кое-как унял шум.

— Чего вы перепугались? — спросил он. — До конца не дослушали, а галдите. У нас не базар все ж таки, а торжественное собрание. Повторяю: все пашни, огороды, выпаса и строения единоличников с первого марта тысяча девятьсот тридцатого года входят в общий массив колхоза. Желающие единоличники к первому марта подают заявление в сельсовет на землемера. Землемер нарежет наделы на этом берегу согласно желания единоличников…