Чтение онлайн

В школе я занимался лыжным спортом. Нас гоняли по десятикилометровому кругу в любую погоду. Зимой рано темнело, и гонки происходили в серебристом свете уличных фонарей, стоявших вдоль дорожек парка. В нашей секции было несколько девочек моего возраста, и больше всего мне нравилось, когда одна из них, Марта, оказывалась впереди меня на лыжне. Эти преследования сквозь сверкающий иней, шипящий снег и черные круги в голове от усталости и отравления кислородом на всю жизнь отпечаталось в моей бедной памяти, но главным, конечно, были ее синие рейтузы, обтягивающие прекрасные ножки, вызывающие у меня прилив сил и второе дыхание. Я шел за ней полчаса, и, наконец, измученный видом ее фигуры, обгонял ее на ходу, ударяя по ее напряженной попе. Она пыталась в ответ ударить меня палкой, но было уже поздно, впереди стоял тренер и следил, как мы скользим и отталкиваемся. Я разгонялся, делал рывок, мимо проносился тренер, позади оставалась Марта, еще несколько минут, и все силы кончались. Это были самые лучшие гонки в моей жизни, такие легкие и романтичные, как все в школе. Цель была так близка, кругла и упруга, радость от ее достижения так проста и естественна, и, главное, тренировки проходили три раза в неделю, иногда бывали соревнования, иногда даже в секцию приходили другие девушки с прекрасными фигурами, синими глазами и хвостиками, торчащими из-под лыжных шапочек. Через год я бросил секцию, так и не поговорив, к счастью, с Мартой ни разу.

Может, она скачет к Донскому монастырю, там тоже есть кладбище, значит, пока не поздно, надо догнать ее раньше, около Крымского моста. И когда между нами оставалось всего несколько метров, когда стук копыт уже отражался от чугунной ограды и справа показалось колесо обозрения, она вдруг резко свернула вправо, ее лошадь легко перемахнула через барьер и через несколько секунд послышался плеск черной воды. Вот вам и нечистая сила! Тут уже я не стал изображать из себя Гойко Митича, а добрался до лестницы, соскочил с коня и скорее спустился вниз пешочком. Ей-то все равно, кровь-то, наверное, у нее холодная, да и разбиться можно. В темноте у берега белый шлейф ее платья развернулся по свинцовым волнам Москвы-реки. Она молча плыла к берегу. Я протянул ей руку со ступенек, спускающихся прямо к воде. Все-таки жалко девушку, хоть она и ведьма. Я даже не подумал о том, что она может утащить меня на дно как русалка. Выбравшись на ступеньки, она отцепила тяжелый шлейф и осталась в одном платье, с которого стекали ручьи черной воды. Ее лошади не было видно и слышно, ну прямо как испарилась куда-то. А может, ее и не было?

– Ну как водичка?
– спросил я ее, моргая глазом.

– Дурак, разве ты не видел, как меня лошадь понесла?

– Можно было остановиться и раньше, у Американского посольства.

Она вдруг заплакала. Я вспомнил, как она ударила меня плеткой, и подумал, что есть все-таки справедливость на свете.

– А зачем ты меня хлестнула плеткой по морде?

– Ты же ехал всю дорогу сзади меня, как я могла тебя ударить?

Вот это номер! И такое наглое вранье, без всякого стеснения! И сейчас я еще буду доказывать ей, что я не верблюд, и что синяк под глазом мне не могли поставить вчера в драке у винного магазина, поскольку я вовремя смылся оттуда.

– Ты, я вижу, уже совсем лыко не вяжешь, а ведь прошло всего два месяца, как мы расстались. Слава Богу, я спустила тебя с лестницы вовремя, надо было еще раньше это сделать, говорили мне все подруги, да прогони ты его к матери, разведись и начни нормальную жизнь, нет, ты опять ко мне пристал, вонючий козел, хоть бы побрился!

– Да ты что, совсем сдурела, какая лестница, какие подруги, какие пьяные дружки! Успокойся вначале, подсохни, а потом будешь вспоминать, кого ты хотела отправить к чертовой матери. Я тут живу почти как святой, питаюсь водой с хлебом, а ты мне такое говоришь!

– Совсем заврался, видали этого святого. Ладно, надоел ты мне до смерти, иди отсюда скорее, чтоб духу твоего здесь не было больше.

Она выжала подол платья и направилась к Дому Художника. Я прямо остолбенел от ее слов, зачем она так меня обижает ни за что ни про что. Вот все-таки гадина какая, вот стерва! Я не выдержал, подбежал к ней и со всего размаху врезал ей по мокрой попе. Пусть отвечает за свои слова! Она посмотрела на меня и вдруг сменила гнев на милость.

– Ладно, раз уж ты меня догнал, придется таскаться с тобой сегодня. Сейчас зайдем внутрь, я переоденусь, там сейчас как раз выставка костюма, и потом мне надо просушить как следует волосы, я вся до нитки промокла.

Может, врезать ей еще раз, тогда она все вспомнит и станет совсем шелковой? Эти перемены меня всегда в ней потрясали. О чем это я? А как же сигнализация в музее? И потом мне тоже надо бы переодеться.

– Нет, к сожалению, с тобой уже все ясно. А благотворительностью я не занимаюсь.

– Но, может быть...

– Нет, ну что ты милый, пойми, у тебя уже все кончено, и с тобой все в порядке.

– Как в порядке?

– Слушай, и ты еще чем-то недоволен, после того как я тебя столько раз прощала, столько раз уступала тебе, столько раз вытаскивала тебя с того света!

– Вот интересно, а я думал, что это ты мне устроила такую веселую жизнь.

– Ну, хватит, я совсем замерзла.

Мы подошли к Дому со стороны лежачих памятников. Дзержинский был уже весь зеленый, а вот колени Калинина - какая игра слов!
– сверкали, отполированные попами туристов, фотографирующихся на память. Сталин, облитый красной краской, лежал лицом в землю.

Она поискала что-то вокруг, потом нагнулась к какому-то канализационному люку с номером 666, попробовала сдвинуть чугунную крышку носком туфли, но лишь поцарапала лаковую поверхность. Кто ж так обращается с хорошей обувью!

– Давай-ка, пролетарий, напряги свои силы и подыми крышку. Измазав все пальцы в грязи, я с трудом подцепил тяжелый люк и открыл его. В лицо пахнуло теплой сыростью. Я привязал свою лошадь к маленькому заборчику, и мы принялись спускаться вниз. Я пропустил ее вперед, чтобы она не завалила меня сверху тяжелым люком. Один раз они меня уже надули. Внизу, как ни странно, было сухо. Своды освещались красными и синими лампочками, как в метро. Минут через десять подземный ход вывел нас к железной двери, герцогиня сняла ключик, болтавшийся на ее шее на золотой цепочке, и открыла замок.

Все-таки если человек идиот, то это надолго. У нее же везде свои люди, и она хочет от меня отделаться, я это знаю, и тем не менее иду за ней неизвестно куда. А здорово, что у нее есть ключик от всех дверей. Надо бы запомнить этот люк, номер его я хорошо запомнил, да и все знают это число, неужели все их ходы и люки помечены так страшно - числом Дьявола, и нужен только ключ, чтобы пройти куда угодно, зная только, где все эти люки лежат? Теперь обязательно буду смотреть на номера всех канализационных люков. А еще однажды я видел "Запорожец" с номером 666, и как можно ездить на такой дьявольской машине!

Она захлопнула дверь в подземный ход и включила лампочку. Мы были в каком-то подсобном помещении для сиделок и служителей. Кругом висели на гвоздях старые халаты с буквами ГТГ - "Государственная Третьяковская Галерея", под стульями аккуратно выстроились теплые тапочки, на стенах висели старые календари с обведенными днями рождений и опасных дней под портретами Ленина и Брежнева, у розетки стоял электрический чайник и обогреватель. Герцогиня привычно воткнула в розетку вилку обогревателя, налила в чайник воды и поставила его на стол. Можно подумать, она тут работает. Я разглядывал награды Брежнева. Она повернулась ко мне спиной и сказала: