Чтение онлайн

Приблизительно в это же время большой популярностью пользовалось в Закарпатье стихотворение неизвестного автора. Это стихотворение показывает, как относился народ к униатскому духовенству.

Конечно, поп не покаялся… наоборот, чем дальше, тем более верными немецкими слугами становились униатские священнослужители, хотя власть имущие давали им на каждом шагу чувствовать их «неполноценность».

Судьба священника-отступника зависела от первого попавшегося латинского «плебана», заместителем которого он считался и приказания которого должен был беспрекословно выполнять. Униатский епископ был ставленником латинского епископа, по его рекомендации он назначался, его инструкции и распоряжения он выполнял. Короче говоря, все эти ростопчинские икамелисы были только администраторами епископов-мадьяр и немцев. Понятно, что этот факт во многом обусловливал отношения униатского духовенства к пароду…

В 1760 году в Закарпатье вспыхнуло ещё одно всенародное восстание против ненавистной унии. Возглавляемые православным иеромонахом Софронием, повстанцы изгоняют униатских попов. В продолжение короткого времени из семисот сорока девяти приходов, насильно переведённых в унию, четыреста шестнадцать вернулись в лоно православной веры. Но и на этот раз силы оказались слишком неравными, крестьянские топоры и вилы должны были отступить под огнём цесарских пушек и мушкетов. Восстание было подавлено, уния, поддерживаемая цесарскими штыками, победила.

Неизбежные последствия победы унии вскрылись только позже. Вслед за церковнославянским языком был украинский, который считался единым как книжным, так и общенародным языком Закарпатья, а теперь стал исключительно языком крестьян. О развитии родного литературного языка и культуры в таких условиях пе приходилось и думать. Это был первый шаг к мадьяризации и онемечиванию.

После исчезновения с поверхности общественной жизни православного священника, связанного с народом общностью судьбы и многих интересов, его место занял «душе-пастырь», судьбы и интересы которого были связаны с судьбой и интересами смертельных врагов народа…

Теперь между духовенством и мирянами не было и не могло быть общих национальных стремлений, на их месте образовалась пропасть, которая, чем дальше, тем всё более углублялась. Бывшего священника-крепостного заменил теперь священник-помещик, эксплуататор, на страже интересов которого стояла враждебная крестьянским массам власть. Эта власть обязывала крестьян отдавать униатскому священнику часть урожая («коблина» [10] и «роковина» [11] ) и несколько дней в году бесплатно работать на его поле. Напрасно было бы подчёркивать, что униатское духовенство поспешило воспользоваться данным ему немецкими феодалами правом грабить крестьянина, каковым оно и пользовалось свыше двухсот лет, то есть почти до наших дней.

Не менее преступную роль сыграли униатские панотцы и в национальной жизни Закарпатья. В этом вопросе они так же действовали на руку нашим врагам, издавна обеспокоенным таким естественным тяготением закарпатского народа к своим северным братьям.

Невзирая на границы, культурные и политические связи Закарпатья с Севером существовали с давних пор. Сюда приходили рукописи из Киевской и Галицкой Руси, а после татарского нашествия культурным центром для закарпатцев стала Москва. Когда вспыхнуло восстание украинского народа, возглавляемое Богданом Хмельницким, народ Закарпатья с сердечным трепетом ждал сигнала к вооружённому выступлению.

Эти симпатии закарпатцев к своим северным братьям не были тайной для Габсбургов, о них было известно и папе. Императрица Мария-Терезия запрещает ввоз в Закарпатье книг из России. Одновременно она изыскивает способы превратить униатских священников в преданнейших жандармов, которые убили бы в народе его сокровенные стремления к воссоединению с единокровными братьями и превратили бы этот народ в тёмную инертную массу незаконнорождённых Иванов без рода и племени.

С этой целью австрийская императрица основывает в Вене школу униатских янычар так называемую «Барбаремум» (семинария святой Варвары). Учреждённой в Ужгороде униатской епархии она дарит несколько поместий, в том числе ужгородский замок, а также коллегию и монастырь иезуитов. Это была золотая цепь, которая должна была окончательно приручить униатских сторожевых псов династии Габсбургов.

Мария-Терезия не ошиблась. Растроганное её щедростью, сытое земными благами униатское духовенство потеряло остатки стыда и совести. Вскоре оно забывает даже родной язык, а спустя несколько десятков лет тщетно было бы и со свечкой в руках искать униатского священника, который не считал бы своим родным языком мадьярский. Мало того: эти мадьяризованные и онемеченные лакеи в рясах становятся, по примеру Шенборна, в руках венгерских и немецких феодалов орудием мадьяризации Закарпатья…

Правда, в XIX веке мы видим группу униатских священнослужителей, которые в большей или меньшей мере отклоняются от традиционного пути ренегатов. Эго прежде всего Духнович, Павловский, Ставровский-Попралов, Дулишович, Сильвай-Метеор. Униатские мастадонты охотно ссылаются на них: вот, дескать, не все униаты были продажными. Конечно, Духнович таковым не был, но не был потому, что в глубине души своей он ненавидел унию… Об этом свидетельствует хотя бы такая фраза из его «литургического катехизиса»: «Пусть латинствующие венские каноники веруют, как хотят, я же, Духнович, так верую и исповедую, что ни за что не отступлюсь от преданий святых отцов и учения святой восточной церкви…»

Впрочем, дальше этого миролюбивого протеста Духнович не пошёл, не пошли и другие закарпатские «будители». При всей доброй воле этих людей, у них не было ни силы, ни желания порвать со средой, в которой они выросли и воспитались.

А по существу они призывали народ только к тому, к чему в Галиции призывал его Наумович. «Молись, учись, будь трезвым». Их служебное положение, сборщиков «коблин» и «роковин», определяло их мировоззрение. В их произведениях не найдёте призыва к борьбе, они знают, что народ-борец пошёл бы войной против класса эксплуататоров, с которым они связаны тысячами нитей. Они любят по-своему этот народ, но любят его снисходительной любовью либеральных аристократов, которые хотели бы любой ценой помирить огонь с водою. Даже свои произведения они пишут на двух языках: когда обращаются к «простолюдинам», пользуются народным языком, в других случаях пишут непонятной для народа странной мешаниной русских, церковно-славянских, польских и даже мадьярских слов, хаотическим жаргоном, который они называют «литературным языком», языком избранных.

Часто они гневными словами укоряют будапештское правительство и противопоставляют ему венское, а преданность венгерскому королю стараются заменить преданностью австрийскому императору, им не важно, что функции венгерского короля и императора Австрии выполняет одно и то же лицо…

Однако и эта горсточка «честивых» была исключитель-ным явлением среди униатского духовенства, всецело продавшегося австро-венгерским графам и баронам. Типичным представителем этого духовенства был епископ Стефан Папкович, который в разговоре с Сильваем-Метеором высказал такое «верую» своего клира: