Чтение онлайн

Он дернул плечами, сплюнул, очищая горло от кислой слизи. Думай о другом, о другой сцене. Необычайной. Волнующей. Вспомни, Паран, услышанный тобою голос. Это была Порван-Парус — ты же не сомневаешься в этом? Она жива. Как-то, некоторым образом, но колдунья живет…

Ах, какая боль! Дитя, плачущее во тьме, Гончая, воющая от горя. Душа, пригвожденная к сердцу раны… а я считаю себя одиноким! Боги, я хотел бы быть одиноким!

Вискиджек вошел в караулку, закрыл за собой дверь и направился к столу писаря. Он присел на него, вытянул зудящие ноги. Вздохнул так, словно разом освободился от множества узлов, и задрожал.

Через миг дверь отворилась.

Вискиджек выпрямился, ухмыляясь Колотуну: — Я думал, капитан назначил сбор, целитель…

— Паран в еще худшей форме, чем вы, командор.

— Мы закроем на это глаза. Охраняй его спину… Ты на что-то намекаешь, Колотун?

— Вы не поняли. Только я потянулся к нему — Денал, мой садок, отступил.

Только теперь Вискиджек заметил восковую бледность на круглом лице целителя. — Отступил?

— Да. Такого раньше не бывало. Это болезнь капитана…

— Опухоль? Рак? Говори яснее, черт дери!

— Ничего в этом роде, командор. Но потом придут и они. В его кишки вгрызается какая-то дыра. Полагаю, он все это скрывает. Но дела еще хуже… Нам нужен Быстрый Бен. В Парана вцепилось колдовство, пускает корни, как сорняки после пала.

— Опонны…

— Нет, Шуты — Двойняшки давно ушли. Путешествие Парана в Даруджистан — что-то случилось с ним на пути. Нет, не что-то. Много всего. Во всяком случае, он борется с этим колдовством, это его и убивает. Но я могу ошибаться, командор. Нам нужен Быстрый Бен…

— Я слышал. Призови его, как только попадем в Крепь. Но убедись, что он будет деликатен. Не нужно усугублять капитанову болезнь.

Колотун еще сильней наморщил лоб: — Командор, я имел… Он в форме, чтобы командовать Сжигателями?

— Ты спрашиваешь меня? Если хочешь потолковать с Даджеком, изложить свои подозрения — это твое право, целитель. Думаешь, что Паран не способен исполнять обязанности… так думаешь, Колотун?

Спустя долгий миг целитель вздохнул: — Подозреваю, пока способен. Он упрям, как и ты… командор. Ты уверен, что вы не родня?

— Черта с два я уверен, — прогудел Вискидек. — У приблудного полкового пса кровь чище, чем у моей фамилии. Давай оставим это. Поговори с Быстрым и Штырем. Посмотри, что сможешь раскопать про эту скрытую магию — если боги снова дергают Парана за веревочки, я хочу знать, кто из них. Тогда сможем подумать, почему.

Глаза смотревшего в лицо командиру Колотуна сузились: — Командор, во что мы ввязываемся?

— Я не уверен, целитель, — с недовольной гримасой сознался Вискиджек. Он перенес тяжесть с больной ноги. — Даруй удачу Опонны, мне не придется вытаскивать меч — командиры обычно мечом не махают, так?

— Если вы уделите мне время, коман…

— Позже, Колотун. Сейчас мне нужно обдумать разговор. Бруд и его армии подошли к Крепи.

— Ага!

— И твой капитан, наверное, гадает, какого Худа ты пропал. Изыди отсюда, Колотун. Увидимся после переговоров.

— Так точно, командор!

Бока холмов в лиге к северу от Крепи покрывали неглубокие борозды — едва затянувшиеся рубцы времен, когда аппетиты города привлекали степи на границе Ривийской равнины. С незапамятных времен эти холмы были священны для скотоводов. Фермеры Крепи кровью заплатили за безрассудство.

Этим землям было далеко до полного исцеления. Лишь некоторые менгиры, круги камней и плоские могильники оставались нетронутыми. Камни других сейчас бессмысленными грудами лежали вдоль некоего подобия террасных полей. На полях когда-то растили кукурузу. Вся святость этих мест сохранялась только в умах ривийцев.

Воистину в этом мы правы. Майб поглубже натянула капюшон из меха антилопы на худые, костлявые плечи. Этим утром ее тело пронзили новые стрелы боли, показывая, что дитя вытянуло из нее ночью еще больше. Старуха сказала себе, что не чувствует сожаления — такую потребность не обманешь, ведь в ребенке, по правде говоря, нет ничего естественного. Могучие, холодные силы, слепые магические заклинания соединялись, чтобы вызвать к бытию нетто совершенно новое, уникальное.

А времени оставалось мало, так мало.

Темные глаза Майб блестели в запавших морщинистых глазницах, когда она созерцала девочку, резвившуюся на крае террасы. Материнский инстинкт сказал свое слово. Было неправильно проклинать их, врываться из пелен любви, пришедшей с разделением плоти. Из всех ярившихся в ней темных жалоб, из всех вплетенных в дочь противоречивых желаний Майб не могла — не хотела бы — сплести паутину ненависти.

Тем не менее высыхание тела ослабляло жар души, дары сердца, за которые она столь безнадежно цеплялась. Всего годом раньше Майб была молодухой, не успевшей даже выйти замуж. Он горделиво отвергала полукруглые венки из травы, приносимые бесчисленными парнями и даже людьми зрелыми к порогу ее шатра — не желала плести вторую половину, тем связывая себя обещанием брака.

Ривийцы в беде — как может кто-то думать о муже и семье во времена бесконечной, опустошительной войны? Она не была так слепа, как ее сестра; она не признавала власть благословенного духами долга рожать сыновей, кормить землю перед приходом Жнеца с его Плугом. Ее мать была чтицей костей, одаренной способностью хранить в уме целый склад воспоминаний — преемственность каждого рода, начиная со времен Слез Умирающего Духа. А отец ее держал Копье Войны, вначале против белолицых Баргастов, потом против Малазанской Империи.