Чтение онлайн

Я купила стаканчик мороженого и направилась домой; шла медленно, не торопясь - в надежде, что Джимми к моему приходу уже не будет. Сегодня видеть его просто не было сил. Дом без него казался просторнее. Все те мелочи, которые мне действовали на нервы, когда мы жили вместе, теперь, как ни странно, раздражали меня еще сильнее. Казалось бы, должно было стать легче - но нет. Когда он моет посуду, он воду никогда не спускает и раковину не чистит – а ты потом заходишь на кухню и видишь жирную каемку грязи с остатками моющего средства. Жутко смотреть, особенно если уже все застыло. А потом спускаешь воду и видишь остатки пищи вокруг сливного отверстия, раздутые макаронины, кусочки овощей. Омерзительно. Разве так трудно спустить воду и протереть мойку? Когда я мою посуду, всегда чищу раковину, и тряпочку вешаю на краю, чтобы высыхала, а не бросаю в жирной холодной воде, на которую тошно смотреть.

Но вслух я об этом не говорила. Просто терпела - что поделать, это Джимми, он такой, и я его люблю, и наверняка что-то в моих поступках его раздражает не меньше. Ты уступаешь, тебе уступают.

Но теперь. Захожу на эту чертову кухню после него – и готова его удушить. Иногда ухожу тут же в другую комнату, чтобы удержать язык за зубами. И когда его нет, мы с Энн Мари лучше ладим. Не то что бы мы с ней ссорились – такого не было никогда; нам с Энн Мари очень повезло, лучше дочери просто быть не может. Но она всегда была папиной дочкой – с ним всегда было интереснее, веселее, чем со мной, занудой-мамой. Помню, в самом раннем детстве ей была нужна только я - до года или полутора лет. А потом однажды – до сих пор я помню тот день, – она упала, ударилась головой, расплакалась и протянула ручки, чтобы ее обняли и пожалели; я подошла, чтобы поднять ее, а она так ясно проговорила: «Хочу к папе». А мне не позволила. У меня внутри будто что-то оборвалось. Он ее взял на руки, а я ушла в другую комнату, сто лет просидела там, не могла выйти. Хотелось расплакаться, но даже слез не было. С тех пор во мне что-то умерло. Нет, я не стала ее меньше любить — даже не представляю, что можно любить кого-то сильнее, она до того близкий мне человек, и нам обоим близкий – она ведь единственная у нас; но у меня будто что-то отняли. Я хотела, чтобы мне вернули мою девочку. Будь у нас другой ребенок – я не так бы переживала, тогда было бы естественно, что Энн Мари больше тянется к папе. Вслух я об этом не говорила, но, хотя мы решили со вторым ребенком повременить, еще денег поднакопить, я хотела родить как можно скорее – только Джимми повторял, что пока не время и еще успеется. Да я сама и так считала, но может, если бы мы решились… может быть. Вся жизнь – это сплошные «может быть».

— Бабушка только что звонила, — донесся из гостиной голос Энн Мари, когда я ступила на порог. — Ты ей позвони.

— Хорошо. — Я протянула ей мороженое. — Вот, положи в морозилку.

— А сейчас можно капельку?

— Нет, подожди, когда поужинаем.

Не знаю, ужинала она в тот день или нет. В тот вечер, когда умерла мама.

Я даже не думала, что это может случиться. Меня что-то смутно беспокоило – я видела, с ней что-то не так, она сама была не своя, но что она умирает… даже мысли такой не было. Наверно, если озвучить мои самые большие страхи, я боялась, что у нее рак или нечто подобное. Иногда посреди ночи я представляла себе, как она лежит в больнице, ей становится все хуже, и врачи нам говорят, что медицина бессильна. Но в таком случае, по крайней мере, есть время подготовиться. Ужасно, когда вот так.

Я позвонила, но трубку она не взяла, и я встревожилась, сказала Энн Мари, что опять пойду к ней.

— Мам, что случилось?

— Не знаю, доча, она трубку не берет. Может, в туалете просто сидит, но я на всякий случай схожу, проверю, как она.

— Давай я с тобой.

— Не надо, я одна. Ты пока ужин приготовь. Через час вернусь. Свари макароны и сделай чайку. Папа сегодня придет?

— Нет. Я завтра к нему иду в Центр.

— Ладно. Я быстро.

Казалось, она просто уснула на диване. Но я поняла. Иначе она не сидела бы так тихо, услышав, что я пришла. Мама спала очень чутко, просыпалась от малейшего шороха. Я застыла на пороге - не знала, что делать. В кино люди до человека дотрагиваются или щупают пульс, а потом кричат или падают в обморок. А я просто оцепенела. Понимала, что нужно позвать врача или священника, но молча стояла перед ней, словно ждала, что она что-то скажет, подскажет мне, что надо делать, как это было всегда. Я села к ней. Смотрю на нее. Не дышит. Час назад, меньше часа, она говорила, что мне надо с Джимми помириться, и вот. Все из-за меня. Мы с ней поссорились, и сердце у нее не выдержало, или не знаю, что случилось, но это ее убило. И последнее, что я маме сказала – «От меня не дождетесь!» Со злостью, и хлопнула дверью.

— Мамочка, прости меня. Мамочка, слышишь? Я не хотела.

Она молчала. Мне хотелось плакать, но слез не было.

Я пошла в прихожую. Телефон у нее по-прежнему там, хотя Джимми установил еще одну розетку в гостиной, где потеплее. Сказала, что будет болтать слишком много, если телефон окажется под рукой. И я поняла, что не знаю, кому звонить в первую очередь. Наверно, надо было сообщить врачу, но мне хотелось, чтобы рядом был кто-то еще, и я набрала номер Триши. Она медсестра и подскажет, что делать.

Она приехала сразу, даже раньше врача.

— Лиз, как ты? Такой удар…

— Не могу поверить. Я знала, что она нездорова, но даже в голову не приходило…

— Врачу позвонила?

— Скоро приедет. И священник.

— А Энн Мари?

— По телефону сообщать не хочу. Она дома.

— А Джимми где?

— Не знаю, где он сегодня. Я сама должна ей сказать.

— Приготовлю чайку, хорошо?

— Спасибо, Триша.

Женщина-врач была совсем молоденькая. Мама ее очень полюбила. Смешно так, раньше она все ходила к старенькому мистеру Маккилопу — ему почти девяносто три, и он всем прописывает аспирин, неважно, что разбито – коленка или сердце. Я думала, она так и будет ему верна. Но год назад, когда у нее начались нелады со здоровьем, она познакомилась с этой женщиной, и с тех пор записывалась на прием только к ней. Считает, что она — прекрасный врач. Считала…

— Фэй Харрисон, — произнесла она, пожимая мне руку. Даже не назвала себя «доктор».

— Я дочь миссис О'Салливан.

— Соболезную. Так внезапно – представляю, как вам тяжело.

Я не хотела видеть, что она будет делать с мамой – что врачу положено сделать, чтобы установить смерть.

— Доктор, вы будете чай?

— Спасибо. С молоком, без сахара.

— Вы не знаете, от чего она?… Что вызвало?…

— Скорее всего, сердечный приступ. Ваша мама давно болела, а мы так и не нашли причину. Но мы никак не предполагали, что она умирает и что все случится вот так, внезапно. Когда вы с ней виделись в последний раз? То есть, до того, как…

— Час назад. Я зашла к ней после работы, а потом вернулась домой, а она звонила, и… — Тогда-то и подступили слезы.

— Понимаю. — Она коснулась моей руки.

— Но дело не только в этом… Понимаете, уходя, я сказала… Могло так быть, что сердце у нее не выдержало из-за переживаний?

— Из-за того, что вы ей сказали?

Я кивнула. Она снова коснулась моей руки.

— Пожалуйста, не казните себя. Родственники все время себя винят. Думают, что виноваты. Никакие ваши слова или поступки не могли вызвать сердечный приступ – если был приступ. Он мог случиться когда угодно.

— Спасибо, доктор.

— Не хочу вас огорчать, но придется сделать вскрытие.

— Но вы же говорили про сердечный приступ.

— Это вероятней всего. Но у нее не было никаких симптомов сердечной недостаточности… и боюсь, это необходимо - иначе мы не имеем права выдать свидетельство о смерти.

— Ясно.

— Пожалуйста, не переживайте. Это займет всего день, или около того. Будет время свыкнуться с тем, что случилось.

В дверях появилась Триша с подносом в руках. Мамин цветочный сервиз. Тонкий фарфор, на каждой чашке весенний цветок — крокус, нарцисс, подснежник. Последняя – чашка с гиацинтом, из которой пила мама.

Следующие два дня прошли как в тумане. Я либо говорила по телефону, – всем надо было сообщить, все организовать, - либо на кухне готовила чай и бутерброды.

— В нашем доме за эти два дня выпито больше чаю, чем, наверно, за весь прошлый год.

Энн Мари разливала чай для двух наших соседей – они зашли сообщить, что заказали мессы за упокой. Триша нарезала фруктовый хлеб и намазывала масло на ломтики. Живот уже заметно округлился и был виден под мешковатой футболкой.