Парадиз
Шрифт:
На несуществующую, ненастоящую, обтянутую платьем линию ее груди. Такой плоской, что ее можно было лишь угадать, поймать взглядом, проследить, ощутить этот подъем, от которого вставал член.
По толстым бровям и сцепке губ прошла едва уловимая тенная волна алчности.
— Девки, — иронизируя над самим собой, резко бросил Свиристельский. И сбил длинный белый столбик пепла. При такой адовой маскулинности он делал одних девок и, пожалуй, сам этого стеснялся. — Все бабки на алименты. Старшая уже с парнями гуляет.
Говорил. И не отрывал, не отрывал взгляда от Зарайской. Взгляда Дебольского.
— Сколько ей? — спросил тот. Ловя контуры ее плеч.
— Шестнадцать уже в прошлом месяце стукнуло, — долетело откуда-то издалека.
И оттуда же — издалека — услышал он собственный голос:
— Ничего себе. Взрослая.
Так же не всерьез, на границе сознания подумал, что ведь и у него был такой случай. Тоже ведь мог в девятнадцать лет стать отцом. Сейчас бы тоже где-то жила его дочь или сын, а он бы смутно помнил, сколько ей-ему лет, и иногда переводил деньги. А может, и не переводил бы, кто знает.
— Да дело-то нехитрое, — будто подтвердил его мысли Свиристельский. Которому почему-то везло в жизни меньше: Сахалин, бескарьерность, висящий груз алиментов.
Дебольский смотрел сквозь дым сигареты и ее разъедающую удушливо-дешевую вонь, ощущая горьковатый привкус табака на языке.
Палочка в губах Зарайской двинулась, уперлась колечком в острый кончик языка. Плечо поднялось, темной сенью обозначилась ложбинка ключиц, дрогнула жилка от дыхания. И Дебольский услышал ее дребезжащий выдох — как оргазменный стон под мужчиной.
И подумал: что чувствовал Волков, целуя ее ступни? Ощущая вкус ее пальцев. Он проводил языком по щиколотке? Ловил дыхание мягкой, выступающей венки?
По телу Дебольского густой тяговитой волной прошло до боли мучительное возбуждение.
И она это почувствовала. Не поворачиваясь, сморгнула, грудная клетка ее дрогнула, и по ключицам прошла рябь судорожного вдоха. Колено на мгновение замерло под столешницей — прекратилось его шуршащее движение.
Будто взгляд Свиристельского с той стороны стола сжал его, стиснул и отвел. Разжимая колени.
Пашка резким замахом опрокинул коньяк, зацепив ровными белыми зубами прозрачно-желтый круг лимона, в предсмертной агонии высыхания, блестевший глянцующимся соком. Сжевал вместе с тонкой, горько-кислой шкуркой. И принялся снова разливать по трем пузатым бокалам. Один из которых до сих пор был сухим.
А теперь он придвинул его к Зарайской:
— А ты чего какая молчаливая, конопатая? — спросил он. Но в панибратском тоне этом чувствовалась и неуверенность, и смутная тяжелая напряженность, и густое, довлеющее, удушающее смущение перед ее нестерпимой, нодолимой манкостью. Все то, что чувствовал сейчас Дебольский.
И тут она неожиданным уже звонким журчанием голоса, которым до того бросила всего пару фразу, кроме первого «бонжур», вдруг сказала:
— Солнца хочу. — С усталым истомным выдохом откинулась на спинку стула. Желанной хрупкостью взрезалась в дымную марь густого барного воздуха острая кромка ее тела. Легким движением отшвырнув от себя изжеванную палочку, Зарайская опорожнила тонкие кипенно-белые пальцы.
На мгновение замерла, будто задумавшись. А потом плечи ее судорожно напряглись, взвелись.
И на бледных щеках вдруг полыхнул горячий, летний румянец, осенив веснушчатым теплом ее холодную кожу, дымную падь вдруг зажурчавших бликами воды глаз. Повернувшись, она подалась к столу, выпростав вперед руки, потянулась к ним.
И там, под столешницей, ноги ее сдернулись одна с другой, взвизгнули каблуки, раздвинулись — разжались — сомкнутые колени.
Зарайская наклонилась, окатив стол брызгами складок легкого платка.
— Я хочу моря, — с неожиданной горячностью воскликнула она. И румянец на отеплившихся щеках ее зардел летним жаром, истомным галечным теплом, испаром тлеющего в полуденной неге желтого матраса, — хочу моря, солнца! — жарко, алчно, желая, выдохнула она. И будто острый стон вылетел из ее заиндевевших плеч: — Мне здесь холодно!
И узкими ладонями, ледяными пальцами сжала тяжелые мужские запястья: правой рукой Дебольского, левой Пашку.
— Увезите меня!
Жаркое марево полуденного солнца купало в своих палящих бескрайних объятиях притихшее море. Ровное, гладкое, бесконечно, бескрайне синее, замершее в его палящей неге. Отихшее под его лучами.
Замирился, притаился, не дыша, в упоении лета легкий ветерок. Будто боясь спугнуть млечную негу, улеглись волны, пригнелись и остановили свой бег. Едва-едва лаская пенными языками теплые створки солнечного рая.
В звенящем раскаленном полуднем воздухе не раздавалось ни звука. Ни щебета, ни шелеста, ни шороха. Все умолкло и отеплилось. Лишь изредка вспархивала из толщи высоких, истуканами замерших сосен птица, разрезала тишину тяжелым грохотом крыльев и исчезала в палящей вышине. Или разбежавшаяся волна налетала вдруг с легким шорохом на берег, и тут же устыжалась себя, смущалась, отступала.
Едва заметно качнув желтое тело раскаленного матраса. На котором вытянувшись, зардев в солнечных лучах лежала недвижимо сама истомленная нега — обнаженная конопатая девчонка. Тающая юным телом, горячим, нежным, трепетно-наивным, доверчиво-незащищенным. Прикрытым одними только нелепо круглыми, чересчур большими солнечными очками.
Лежала, подставив солнечным лучам покрасневшие коленки, теплые золотистые волоски тела, худенькие, обожженные, красно-шелушащиеся плечи, млечно-золотую грудь, подернутую тенетой растеплившихся веснушек.
И солнце восторженно, благодарно принимало дар. Ласкало ее, нежило, целовало. Скрытые очками и белесыми ресницами глаза, бледные, спекшиеся, тонко-трогательные, боязливо-доверчивые губы, худенькую истому трепетной шеи, бархатную прелесть сосков, парную долину горячего, вызолоченного живота, наивно-обещательную худобу ног.