Чтение онлайн

Только когда зашел, легко толкая галечный камушек за угол, увидел Зарайскую. Она уже не спала.

Лёля сидела на корточках за дощатой, плохо сколоченной и давно рассохшейся стеной хижины. Прижав к груди острые, обтянутые бледной кожей коленки.

И кричала, не производя ни звука.

Так кричала, что у него заложило уши.

Заламывая бледные с тонкими выступающими венками руки, хватая ртом воздух. Скривив раскрытый рот, ловя губами худые скрюченные пальцы. Глаза ее были зажмурены. Босые ноги — бледные до синевы, худые — колола острая галька, издали видно было, как плечи покрывают мурашки озноба. И падающие на лицо спутанные пряди волос уже слиплись от слез, сметавшись и прилипнув к вискам.

Дебольский почувствовал, как сухой сигаретный дым продрал его горло. Раскрыл рот и хотел было что-то сказать. Хотел.

Но не мог. Стоял и молчал. То ли потому, что не знал, что спросить. То ли потому, что не в силах, не в возможности его было ее отпустить. Разжать сжимающие ее руки.

Впав в какое-то оцепенение забытия, он стоял и смотрел. В пальцах его дотлевала сигарета. И Дебольский поднес ко рту ее остаток, затянулся, а выдохнул, уже отходя.

Долго, медленно курил следующую, стоя у моря. Подальше — чтобы ничего не слышать. Так далеко, чтобы ни звука не долетало до него от хлипкой деревянной перегородки.

И все же не ухом, но чувством, осязанием ловя постепенно затихающие рыдания. Перешедшие в хриплое дыхание, стон. Потом в тишину.

Он затянулся уже скуренной почти до фильтра сигаретой, посмотрел, как отвалился длинный белый столбик пепла. И прижал к подрагивающему рыжему концу новую. Прикуривая третью от второй. Выдохнул струйку дыма.

Наступила тишина, застрекотали насекомые. Постепенно распалялось солнце. Только бросив бычок в колкую, скрывающую щиколотки траву, Дебольский медленно потянулся к дощатому домику.

И там, в отсутствующую дверь, навстречу ему выбежала сияющая Зарайская. Чистое лицо ее улыбалось, и глаза цвета воды искрились весельем:

— Сашка! — воскликнула она. И легко, цепко схватила его за руку. Он почувствовал прохладу ее пальцев после жаркого утреннего солнца: — Идем купаться! — нетерпеливо зачастила, дернув его за собой в сторону моря и тут же о нем забыв: — Идем-идем-идем! — кричала и бежала вниз по гальке. А та брызгала из-под подошв ее сланцев. — Я хочу купаться!

Ее выступающие ребра были обтянуты тесемками ярко-красного купальника, подвязанного под блестящей пеной белых волос.

Надетого только для того, чтобы она тут же у воды скинула его, швырнув на гальку. И обнаженным телом упала в прохладные дыбящиеся волны.

— А-а-а! Холодная! — остро вскрикнула она, звонкий смех разлетелся над водной гладью. Зарайская слилась с волнами, распласталась по их поверхности.

К вечеру на море поднялись волны, они шумели скорым поездом, били гальку о берег. Дул теплый южный ветер, заставляя старую хижину скрипеть и трещать сгнившей крышей.

Внутри Пашка готовил еду на керосинке. Она чадила, но грела. По дощатому домику тепло и уютно расползался запах жареной рыбы и хлеба.

Лёля сидела у Дебольского на коленях.

Он опирался голой спиной о дощатую стену и нагретой за день кожей и руками ощущал ее теплое, ломкое тело. В руках он держал бумажный стаканчик с подогретым красным вином. И иногда пил сам. А иногда подносил к ее тонким подрагивающим в какой-то потерянной мечтательной поллулыбке губам. Они доверчиво размыкались, острый подбородок поднимался, и она глотала, позволяя теплому, маслянисто густому вину протекать в ее сладкий нагретый рот.

Закрывала глаза, смыкая светлые ресницы. И, испуская долгий, едва слышный вздох, который оседал на груди Дебольского, опускала голову ему на плечо. И длинные белые волосы мягким покрывалом ссыпались по его руке, щекотали губы, пахли…

— Как тепло… — шептала она одними губами, и приходилось прислушиваться, чтобы поймать, уловить ее слова. Дрожащая сень прикрытых ресниц мельтешила на молочно-белых щеках. Из туманной белизны которых едва уловимо проступали, просвечивались первые золотистые веснушки.

— …а мы в армейке чего только не жрали… — Пашка смеялся, колдовал у керосинки. Дразня теплым сытным запахом. Что-то рассказывал.

Но Лёля его не слушала. Дымными туманными глазами смотрела она в стену. И на теплых щеках ее просвечивал, тлел румянец. Тело окутывал легкий запах моря, солнца и ее самой. Губы улыбались и чуть подрагивали совсем близко от его. Подернутые дымкой глаза смотрели не наружу, а куда-то внутрь.

— …хорошо… — истомно прошептала она, опустив голову, осенив шею Дебольского прикосновением смыкаемых ресниц. Легким летним дыханием. — Тепло…

— Ну чего, готово! — радостно бросил вдруг Пашка. Громко хлопнул ладонями по ляжкам, разрывая тишину. — Давайте есть.

Но Лёлины губы дрогнули, волосы мазнули по плечу Дебольского:

— Не хочу есть! — И одним движением она обмякла, откинувшись на его руке: — Я хочу…

Взгляд дымных глаз ее, ожидая, потерялся, глядя в потолок. Тонкие губы призывно распахнулись. Вместе с укутывающим ее обнаженное тело пледом. Его края рассыпались, открывая остро-судорожное тело с заломанными, вскинутыми за голову руками.

И Дебольский прижался к ее губам, втягивая горько-сладкий, острый, горячий язык. Видя, как Пашка уже целует — целует — ее колени. Мягкую гладкость внутренней стороны бедер. И выше, прижимается лицом ей между ног.

Заставляя Лёлю остро-судорожно выдохнуть, откидываясь на руки Дебольскому. Позволяя развести свои руки в стороны, сжать пальцами маленькие шарики сосков. И поймать ее тихий стон:

— А-а-а-ах…

Мужчина из моря выходил медленно и красиво. Под ярким крымским солнцем, ко второй половине дня уже раскалившемся добела, его густо волосатое, подтянутое, покрытое загаром тело маслянисто блестело в свете волн.