Чтение онлайн

Зарайская же смеялась, раскладывая папки на столе, что-то показывала одновременно Жанночке и скупо напряженной, сконфуженной Эльзе Анатольевне. Та стеснительно жалась, обхватывая руками собственные локти, и без конца угодливо и поспешно кивала. Жанночка бросала на нее болезненно ревнивые, неприязненные взгляды. Высоким раздраженным голосом делала въедливые замечания. И та конфузилась еще больше.

Дебольский надолго прикипал к ним взглядом, занятый своими мыслями, не отличая одну от другой и видя только Зарайскую с ее странными разговорами.

Попов ее, кажется, совсем невзлюбил. При каждом удобном случае он бросал короткие, колкие замечания. Почти граничащие с грубостью. Не вязавшиеся с тихим интеллигентным Ваней.

Но та только улыбалась. Будто ей все равно. Будто безумное обожание в глазах Волкова, который бесконечно долго молча смотрел на нее со своего места, и почти неприкрытое хамство Попова равно не огорчали ее и не радовали, не вызывали обиды, негодования, злости, ответного восторга. Она все принимала как должное, и ничто не оставляло заметного следа в ее сознании.

Как не оставляло сейчас никакого следа в мыслях самого Дебольского.

— Эй, Палыч, ты чего? — Он вздрогнул от неожиданности, когда над самым ухом раздался голос Антона-сан. Поднял голову и вопросительно взглянул на круглое безэмоциональное лицо самурая-тайм-менеджера. — Тебе с охраны третий раз звонят, — пояснил тот, кивнув на рабочий телефон. — Машина внизу ждет.

Последние дни прошли незаметно, будто в воду ухнули — и не было. Дебольский даже не почувствовал их течения. А корпоратив уже приближался; Антон-сан успел выбрать и заказать ресторан. И так получилось, что никто из своих не поехал с ним на дегустацию (обычно это любили: халява все-таки), но Попов ходил какой-то сумрачный и раздраженный, да и толку от него было немного, Волков влюбленными глазами смотрел на Зарайскую и не мог оторваться от этого молчаливого созерцания. А Дебольскому… почему-то на все было наплевать.

Даже сейчас он силой заставил себя подняться.

— Ладно, иду.

И спуститься вниз, где ждала конторская машина-пикап с обстоятельным татарином Рашитом за рулем. Нужно было наконец-то купить самое главное — алкоголь. Потому что, по сути, никому из собирающихся не сдался ни ресторан, ни ведущий, ни вся эта программа, отнимавшая столько времени и сил. Если не будет алкоголя.

Машина тянулась по слякотным улицам Москвы, и мысли Дебольского вяло и так же нервно волоклись в голове. Наконец-то наступила весна. Очень резко начало таять: от сугробов почти ничего не осталось, только черные брустверы грязных кораллов вдоль тротуаров и весело журчащие потоки воды, в которых мгновенно промокали и пачкались ботинки.

— …ох люблю ее, девочку мою! — говорил шофер, с профессиональным безразличием к тому, слушают его или нет: — Она же у меня женщина! Машина… — и сладострастно причмокнул маленьким, вечно мокрым ртом: — Машина — это же же-енщина! Ей ласка нужна! Погладь ее, оботри, понежь. Она ж тоже баба, ей ж тоже внимание надо. — Деревенский, что с него возьмешь, равнодушно, брезгливо думалось Дебольскому. — А я ее больше всех баб люблю! Больше жены! А я так всем и говорю… мужик машину должен любить!..

Ему даже не хватало мозгов промолчать, Дебольский скупо усмехнулся, откинувшись на жесткий подголовник, пахнущий смесью парфюмов всей той бесконечной череды людей, которая прошла через эту машину.

Он смотрел на привычный город, в котором прожил почти всю жизнь. Набившие оскомину улицы, однотипные коробки зданий, въевшиеся, впитавшиеся в оболочку глаза виды, отпечатавшиеся на ней еще до его рождения. Будто они с самого начала его существования были заложены в глубине хрусталика.

Дебольского охватила нестерпимая душевная тошнота. То жалкое, непонятное, изматывающее чувство, которое посещало его всего однажды. Пагубное ощущение, захватывающее сознание, когда с испугом понимаешь, что не можешь больше контролировать собственную жизнь.

В тот раз ничего не предвещало. Жизнь была прекрасна, стабильна и размерена. Славке уже исполнилось два года, и он перестал так выматывающе орать по ночам. Все только-только устаканилось, и сам Дебольский, казалось, привык, осознал, что теперь у него есть не только жена, но и сын. И как-то совсем уже смирился и начал наслаждаться этим состоянием. Гордым осознанием: он теперь отец. С которым он жил, общался с людьми и ходил на работу.

Тем вечером тоже не произошло ничего особенного. Наташка была обычной, ровной: такой же, как всегда. Он дежурно пятнадцать минут поиграл со Славкой, потом посмотрел какой-то фильм. Кажется, в ту ночь они с женой занимались сексом, но тут Дебольский не смог бы поручиться: память человека несовершенна. Выспался и ушел на работу.

А днем от Наташки пришло трусливое сообщение. Ей даже не хватило смелости позвонить. Она не решилась набрать его или, что было бы еще лучше, сказать в лицо. Тогда бы он пережал или даже слушать не стал: закрыл бы проблему на корню. Но она просто прислала куцее, невнятное сообщение, смысла которого Дебольский даже поначалу не понял. Попытался сделать дозвон: раз, другой. Но жена не брала трубку.

Когда вечером он приехал домой, в квартире было уже пусто. Ни вещей, ни жены, ни Славки.

«Саша, я уехала к маме. Славу забрала. Не звони нам пока».

Глупость, нелепость, блажь, ударившая ей в голову, перевернула жизнь Дебольскому. И первой его реакцией, конечно, была растерянность. Он принялся распахивать шкафы — убедился, что Наташка взяла только пару сумок: самые необходимые вещи на первое время. Зато забрала все документы и часть отложенных на жизнь денег.

Начал снова звонить, но ответом ему были только долгие, выматывающие нервы гудки. Набирал и слал бесконечные сообщения, а сам метался по квартире, даже не сняв грязной уличной обуви, и ломал голову: да что не так?

Дозвонился только ночью. Когда, очевидно, рейсовый автобус добрался до Питера. И Наташка заперлась одна в материной спальне.

Долгие гудки неожиданно сменились тишиной. А потом тихим и боязливым:

— Да…

Дебольский даже растерялся. И выдавил на автомате, слыша фальшь в собственном голосе:

— Что случилось?

Голос Наташки был какой-то потерянный:

— Саша… — сказала она просительно и боязливо. Но в то же время очень настойчиво. Так, будто сама больше всего боялась собственной решимости: — Мне нужно подумать. Я пока… — и замялась, — не знаю, что делать.