Параграф 78
Шрифт:
43.
Путь вниз занял примерно час. Первые тридцать метров аварийной лестницы проложены были вдоль шахты лифта – до тёмного глухого вестибюля, загромождённого стальными ящиками и контейнерами. Здесь попахивало гарью. Согласно схеме, лестница продолжалась, но люк её был как раз под одним из контейнеров…
– Что здесь? – тихо спросил я.
– Технический этаж, – сказал док. – Электростанция, кондиционирование, опреснитель… что-то ещё, не помню. Но в лабораторию мы отсюда не попадём, хода нет. Вернее, он есть, но заварен.
– Почему?
– Откуда я знаю? Так начальство распорядилось… Поэтому мы спускались на лифте до нижнего коридора и там переходили в параллельную шахту. И уже оттуда поднимались в лабораторные отсеки.
Я полистал схему. Ага… так, так и так. Более или менее понятно.
– А здесь мы пройдём?
– По идее должны…
Уверенности в его голосе я не услышал.
Технический этаж мы одолели медленно, но без приключений. Похоже, здесь уже много дней не ступала нога человека, – а то, что горело, сгорело дотла и погасло само. Копоть лежала на стенах, дверях, дверных ручках – нетронутая.
Лестница вниз нашлась в машинном зале. Попутно я осмотрел машины. Здесь стояла батарея МГД-генераторов «Акела», запущен был один на маленькой мощности. Расход энергии составлял сейчас порядка ста сорока киловатт. Видимо, это были насосы и приборы отопления и освещения.
(Потом я посчитал: все генераторы на пиковой тридцатисекундной мощности могли дать энергии больше, чем Волжская ГЭС. Зачем здесь такое оборудование? По принципу «запас карман не тянет»? Вряд ли; скорее всего, здесь предполагался противобаллистический или противоспутниковый лазерный пост, не реализованный из-за договора от шестнадцатого года. Забавная буровая…
Да, и вот ещё что: я сделал большую ошибку, что не проверил этот якобы заваренный ход. Он был открыт. Прорезан. Хотя, пойди мы здесь, то, скорее всего, угодили бы в засаду… а с другой стороны: ну и что?)
Ну вот, мы спустились под машинный зал, а дальше начался раздражающий лабиринт коротких кривых коридорчиков и грохочущих железных лесенок; обычная разухабистая небрежность. Но работала эта «сигнализация» так же надёжно, как если бы её сконструировали намеренно. Мы звучали, как стадо мрачных ёжей на складе пустых консервных банок.
Когда мы пересекали уровень моря, послышался странный шум, будто где-то далеко отсюда работала камнедробилка. Сколько-то времени мы прислушивались, но ничего нового не услышали. Работала камнедробилка. Время от времени в её барабаны попадал камень покрупнее…
(Мы так и не узнали тогда, что производило этот звук. В общем, нам скоро стало не до него. Сейчас я знаю: об одну из опор тёрся затопленный катер; он висел на якорной цепи и тёрся, тёрся… В общем, это абсолютно не важно, но тогда оно нас задержало на несколько минут и слегка пробило на бдительность.)
Вскоре стало холодно. Я спросил дока, всегда ли здесь так, и он ответил, что да, в нежилых и нерабочих помещениях – всегда плюс четыре. В каком-то смысле – удобно.
Дважды на лестницах нам попадались кучи мусора: упаковки из-под чипсов и сухарей, пустые консервные банки, пакеты, какое-то тряпьё. Но двери, возле которых валялся мусор, были закрыты, а выбивать их мы не стали: согласно схеме, там стояла всякая бутафорская машинерия: в конце концов, строилось это всё как буровая, и много всего не слишком нужного тут сохранилось.
Потом мы снова добрались до шахты. Она вела в глухую холодную бездну.
Примерно через сорок лестничных пролётов док сказал: здесь.
Но и так было видно, что – здесь.
(Теперь, чтобы легче было представлять место действия… Так: четыре массивных опоры на этой глубине – двести метров – уже негерметичны, только внутри одной из них проходит узкая, семьдесят сантиметров в диаметре, шахта, по которой ходит капсула одноместного лифта. Он может доставить одного человека на глубину восемьсот метров, где находится пост обслуживания «Булав-С».
«Булава-С» – это такое российское ноу-хау, которое позволило в своё время за пять копеек медных денег вставить нашим друзьям хорошо смазанный шестидюймовый фитиль. Вместо того, чтобы строить дорогие и всё-таки уязвимые подводные лодки, ракеты стали размещать в прочных выныривающих капсулах, которые тем или другим способом крепились на дне – на глубине до трёх километров. И, естественно, маскировались. Обнаружить такую капсулу можно было, только налетев на неё сослепу в темноте. В час «Ч» якоря отстреливались, капсулы стремительно всплывали, и на небольшой глубине из них стартовали ракеты, боеголовки которых свободно преодолевали любую ПРО.
В общем, после этого с нами стали дружить много крепче. Нам надавали всяческих гарантий и уговорили отказаться от такого опасного для цивилизованного мира оружия. Ну, мы и отказались. Почти.
Впрочем, я отвлёкся.
На глубине двухсот метров размещалось что-то вроде транспортного узла: там сходились все шахты лифтов и все лестницы. Помещение это походило на прочный корпус подлодки, правда, оно было не столь загромождено; но его точно так же перегораживали водонепроницаемые переборки с люками. Эти люки могли запираться и отпираться вручную.
Нам предстояло пройти эту «подводную лодку» от носа до кормы (или наоборот) и сесть в другой лифт.
Если он ходит.
Если же и он выведен из строя, придётся лезть по скобам, но теперь уже вверх…
Сама лаборатория располагается тоже под водой, но на глубине от двадцати до пятидесяти метров. Снаружи она представляет собой бетонный ящик, размерами и пропорциями напоминающий дом-хрущёвку без окон. Но с большим количеством разнообразных труб. Внутри же там много всего…)
Итак, док сказал: здесь.