Чтение онлайн

«А ведь она была когда-то молодая, полная надежд и желаний, была влюблена и смеялась от счастья со своим возлюбленным, принимала в кровати различные сексуальные позы, ублажая неутомимого дружка, уверенная, что так будет всегда, – думаю я, жалея старуху-барабанщицу. – Но вот её настигли старость и одиночество, уничтожив все её представления о счастливой земной жизни и полностью изменив сознание, которое ввергло её в иной, параллельный мир, о котором не знает никто, кроме неё…»

– С кем это ты тут разговариваешь? – на кухню, прервав мои размышления, в цветастой ночнушке, сонно зевая и шаркая домашними тапочками со стоптанными задниками, вошла Катя.

– С добрым утром, Катюха! Это я сначала с твоим любимым Сорокиным разговаривал: он, пока ты спала, заходил, а потом – с воробьём, и над новым рассказом размышлял – про любовь, между прочим, хочу написать. Как раз по этому поводу Сорокин и зашёл с утра пораньше и заинтересовал меня этой темой. Вот я и решил не выдумывать рассказ целиком, а за основу взять нашу с тобой любовь – худо-бедно, а уж больше двух лет вместе прожили. Так, считаю, он более реально и современно будет выглядеть.

– Вот именно что «худо-бедно». Да ты про любовь-то писать не умеешь, – зевнула она, – и наверняка всех своих бывших кошёлок начнёшь вспоминать, а меня в эту очередь за ними сунешь, да ещё и дурой выставишь. Нет уж, лучше ничего про меня не пиши, а иначе я от тебя к Сорокину уйду. Он меня уже давно домогается.

– Ты что, ещё не проснулась? При чём здесь Сорокин? У него же гражданская жена имеется, если ты не забыла, Феодорой Львовной именуется, – приняв её радикальное высказывание за шутку, смеюсь я. – Она так в него вцепилась, что ни за что от себя не отпустит, и тогда ты с носом останешься.

– Пусть с носом, но таким образом я свой протест выражу против нашего совместного проживания и тем более – твоего идиотского рассказа.

– А если ты у меня писаной красавицей в этом, как ты говоришь, идиотском рассказе получишься и я тебя от неземной любви всё время на руках буду носить, даже в туалет, если захочешь…

– Вот я так и знала, что ты обязательно чего-нибудь отчебучишь, и я всё равно, даже будучи писаной красавицей, дурой буду выглядеть.

– Ну хорошо, в туалет не буду тебя носить, а куда можно? Ты вот что, Катюха, подумай и напиши мне на бумажке, куда тебя можно носить, и я в рассказе на этот список буду ориентироваться.

Катя сначала посмотрела на меня как на умалишённого, но всё же задумалась на какое-то время, а потом неуверенно произнесла:

– Может быть, я и соглашусь побыть в твоём рассказе, но чтобы у нас с тобой любовь в нём была, как у Ромео и Джульетты.

– Ничего себе заявочка! А ты, случайно, не забыла, что они оба с собой покончили, и нам в конце рассказа тоже, по твоей милости, придётся на тот свет отправиться раньше времени? А я ещё в своём рассказе пожить хочу.

– Я так и знала, что ты меня не любишь, раз даже в рассказе ради меня умереть не можешь!

– Да, не могу, и я честно тебе об этом заявляю, а вот ты сама-то в рассказе ради меня умереть сможешь?

– Ещё чего! – возмутилась Катя. – Я же девушка! И ради мужика погибать не собираюсь. Ишь чего захотел! В общем, не пиши про нашу любовь, иначе я с тобой разговаривать не буду и всего остального от меня не получишь, – и, капризно надув губы, отправилась в ванную комнату приводить себя в порядок.

На следующее утро воскресенья, когда Катя, как всегда, спала до упора, я сел за письменный стол и открыл тетрадь. Дух противоречия меня стал подначивать: «Ты не слушай капризную Катьку и всё же попробуй написать про вашу любовь, а ей ничего не говори. Писатель должен быть абсолютно свободен, и от любви – тоже, а как иначе? Он, как первопроходец, прокладывает путь, который может кому-то и не нравиться, а он на это должен только снисходительно улыбаться и продолжать двигаться к намеченной цели». Но как это возможно – быть свободным от любви и одновременно писать про неё? Что-то тут не складывается. Парадокс! С другой стороны, поглощённый любовью к своей женщине писатель, растворяясь в этой любви, можно сказать, без остатка, теряет себя как личность и перестаёт здраво мыслить, а порой и мыслить-то не может – мозги полностью отключаются.

Вечером мы сидели за столиком в любимом кафе, расположенном недалеко от нашего дома на Русаковской улице. Играла тихая музыка, Катя не спеша пила через зелёную пластиковую трубочку свой любимый оранжевый морковный сок «для улучшения цвета лица», а я ничего себе не улучшал, продолжая размышлять над любовным рассказом, пил пиво и невольно смотрел на её лицо, пытаясь уловить в нём хотя бы малейшее изменение в цвете.

– Что ты на меня смотришь, как дурак какой-то? – возмущённо, отрываясь от своего оранжевого «лекарства», говорит она мне. – Неужели ты не понимаешь, что смущаешь меня, даже перед людьми неудобно. Никто не ведёт себя так глупо, как ты.

– Я люблю тебя, а они – нет, поэтому и не могу оторваться от твоего лица, испытывая при этом странную эйфорию, даже мурашки по телу бегут от восторга, а заодно надеюсь уловить хоть малейшие изменения в цвете, но пока ничего такого не происходит.

– Нет, ты определённо с катушек съезжаешь и начинаешь уже издеваться надо мной! – лицо её мгновенно покраснело. Она шваркнула трубочку в недопитый стакан (я даже залюбовался сочетанием зелёного и оранжевого цветов и подумал, что попробую в какой-нибудь картине воспроизвести подобное сочетание красок). – Ты меня уже достал своими глупыми шуточками! Весь кайф мой разрушил! Не жди меня сегодня. Я у подруги переночую, – и, нервно схватив сумку, стремительно, под умиротворяющую джазовую музыку, выскочила из помещения в ночную темноту. Я бросился за ней, пытаясь извиниться неизвестно за что, но она, не слушая меня, остановила такси и укатила к своей подруге.

Я так разнервничался, что полночи не мог заснуть: пробовал писать рассказ про нашу с Катей любовь, но всё было бесполезно, выходил на балкон любоваться луной и мигающими звёздами, сидел на кухне, пил чай и бездумно смотрел в окно на пустынную улицу Гастелло, освещённую лунным светом и жёлтыми уличными фонарями, этот эффект создавал такую ирреальную и мистическую картину, что я на некоторое время забывал обо всём на свете и про Катю тоже. Наконец глаза сами собой закрылись, я положил отяжелевшую голову на кухонный стол (как на плаху – мелькнула мысль) и провалился в тревожный, наполненный какими-то ужасами сон…

Разбудил меня не сильный, но настойчивый стук в дверь. Сначала я подумал, что это вернулась успокоившаяся Катя, но тут же вспомнил, что она бы позвонила в дверной звонок, а так, по деревенской привычке, может стучать только Сорокин. Открываю дверь – и точно: он, но какой-то странный, с потусторонним взглядом, словно не в себе. Мы прошли на кухню. Несколько минут он сидел с отрешённым видом, будто собирался с мыслями, пытаясь осознать нечто из ряда вон выходящее, чему и не сразу найдёшь объяснение. Я в это время готовил кофе и, чувствуя, что он желает сообщить мне что-то очень важное, тоже молчал, не пытаясь его разговорить и нарушить ход его мыслей.