Чтение онлайн

— Да пока ничего в голову не приходит.

— Ничего, время терпит, придумаешь еще, а вот у меня, Керим, уже к тебе дело есть, и не простое дело.

— Все, что в моих силах, все сделаю, батьку.

— Смотри, Керим, казацкое слово тверже булата. И про силы свои ты вовремя вспомнил. В этом деле тебе никто помочь не сможет. А дело непростое будет: если сговоримся за поединок, месяц пройдет, пока с выкупом приедут и поединщика привезут. А за этот месяц, Керим, должен ты свою бабу забрюхатить, чтоб род твой не прервался. Вот такой мой наказ будет. Ты смерти ищешь, Керим, а я хочу, чтоб ты еще послужил товариществу. Какой ответ твой будет?

— …У меня слово одно, атаман, и я его уже сказал, — скрипнув зубами, твердо глядя в глаза, ответил Керим.

— Молодец, казак, через месяц доложишь, что у вас получилось, а теперь пойдем к полону беседу вести про выкуп и про поединок твой. — Иллар, довольно улыбаясь, повернул коня и поехал к пленным.

— Толкуй, Керим, по-татарски, что я говорить буду.

— Начиная с этого края, каждый пусть подходит ко мне и называет свое имя. Мы с Георгием советуемся и назначаем откуп за его голову. Если его род может заплатить, отходит и становится по правую руку, если не может — идет к тебе, Керим, и ты рубишь ему голову, так что доставай саблю. Скажи, кто обманет, за кого откуп не привезут, тот умрет через месяц в муках.

— Все сказал? Ну, тогда начнем с Богом.

Иллар указал плеткой на крайнего пленного, и началась оценка живого товара, которая проходила достаточно быстро. За воинов назначался выкуп в зависимости от качества надетого на нем доспеха и составлял от десяти до двадцати константинопольских золотых монет или любых эквивалентных ценностей на ту же сумму. За купца, единственного, кто сидел не в шлеме, а в белоснежной чалме, запросили двести, резонно полагая, что у купца, нанявшего такую охрану, деньги водятся.

— Теперь, Керим, скажи так: вызывает наш казак на честный бой кровника своего, который десять лет назад всю семью его порубил. Назовешь, Керим, его имя, род и где они кочуют. Дальше так скажи: если кто слово даст, что его род привезет кровника на поединок, того от откупа освобождаем. И еще скажи: если не приедет кровник на поединок — никого не отпустим, всех порубим, так что пусть совет держат.

Как только Керим перевел обращение атамана, вперед вышел скуластый воин лет тридцати, одетый в полный пластинчатый доспех, и начал что-то быстро говорить Кериму.

— Батьку, этот татарин говорит, что его род возьмется за переговоры и привезет кровника на поединок, но он поединок на золото менять не будет и требует, чтоб в ответ его кровник с ним на поединок вышел, после того как за него выкуп заплатят. Сегодня, говорит, кто-то из нас его брата родного убил.

— Ну, как теперь найдешь, кто его брата в сече порубил? Ладно, не говори ему ничего, пусть ведет, брата покажет, где того срубили, а там решим, кто с ним на поединок станет.

— Батьку, он говорит, брат его в дозоре на том холме стоял, на нем такой же доспех был, как на этом.

— Георгий, ты мне скажи, что ж это такое деется? Не иначе как черт тут колобродит. Опять у нас Богдан затычка в каждую дырку. Видно, хочет-таки нечистый мальца со свету свести.

— Эй, казаки, кто на коне, стрелой к реке пусть кто-то скачет — джуру моего Богдана кликните, пусть бегом сюда едет.

Пока мы с Игнатом добирались до берега, Иван нашел спрятанную в верболозе лодку, которая сохла, полностью вытащенная на берег. Лодка представляла собой долбленку, выпаленную и выдолбленную из целого ствола липы. Привязав к ней троих наших коней и помогая им с берега, нам удалось спустить ее на воду. Затем привязали веревку, которую надо было перетащить на ту сторону, погрузили оружие и сверток с едой. Не успели мы с Иваном перемотать себе руки тряпками, чтобы браться за весла, как прискакавший казак велел мне немедленно скакать к атаману.

По приезде сразу стало понятно, что награда, воплощенная в форму крупных неприятностей, нашла своего героя. Очень разные глаза встретили меня на холме и уставились на меня. У Керима они были убито-виноватыми, у Георгия Непыйводы — откровенно сочувствующими, а у атамана радостно-торжественными. Рядом с ними стоял со связанными руками татарин не ниже меня ростом, но раза в два шире. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы пронять: это страшный боец. Он смотрел на меня глазами, в которых ненависть и непонимание сменяли друг друга.

— Тут вот какое дело, Богдан, — весело начал атаман. — Согласился вот этот татарин Керимова кровника на поединок привести, просьбу твою уважить. Но за службу свою просит плату большую, и только ты, Богдан, ее заплатить можешь. Так как, Богдан, готов ли ты за исполнение просьбы твоей заплатить этому басурману его цену?

— Так пусть скажет, батьку, чего он хочет, а я подумаю.

— Неужто откажешься, Богдан, если басурман много запросит? — Иллар откровенно брал меня «на слабо», и нужно было что-то решать.

— Я, батьку, кота в мешке не покупаю — пусть говорит, чего хочет.

— Осторожный ты, Богдан, на рожон не лезешь, молодец. Ну, так слушай. Обиду кровную ты этому татарину нанес — брата его убил на том холме. Поэтому предлагает он нам мену. Поединок Керима на поединок с тобой. Так что теперь тебе решать, быть поединку или нет. Вот и решай.

«Да, Владимир Васильевич, учила тебя строгая учительница жизнь простой истине: каждое доброе дело не останется без наказания. Учила, да недоучила. Есть, говорят, на Севере такой пушистый зверек, умеет подкрадываться незаметно. Когда он только успел в наши края переселиться, не знаю, но подкрался, сволочь, незаметно — что да, то да. Выбора особого нет. Отказаться нельзя, то есть, в принципе, конечно, можно, но где тот принцип, хрен доскачешь. А здесь и сейчас отказаться нельзя. А вот на что соглашаться, в голову не приходит. Выбрать снова две сабли в круге… Ой, чувствую одним местом — никаких шансов. Этот татарин ошибок делать не будет и порубит меня, маленького, на капусту в пять секунд. Уж лучше кулачный бой предложить — и то шансов больше будет… Больше-то оно больше, но „больше“ и „много“ — это два совершенно разных слова. Попадешь этому хлопцу в руки — живым не выпустит, поломает, как куклу. Ситуация: хоть бери и стреляйся. А вот „стреляйся“ — очень хорошее слово. Возьмем, к примеру, американскую дуэль. Берут ребята по ружью с патронами — и в лес. Кто кого первым выследит, тот и прав. Вот это бы подошло. По лесу я лучше его хожу, из самострела и лежа, и сидя, и на боку выстрелить можно, в отличие от лука, а он точно с луком выйдет. Но это не прокатит. Не соответствует менталитету, причем обеих сторон. Так что не поймут ни свои, ни чужие. Тот же отказ получится завуалированный. А вот что-то типа классической дуэли, немного модифицированной, — это должно восприняться нормально. Все на виду, никаких уловок, зрители получат массу удовольствия. Осталось выяснить некоторые детали, и можно заказывать. И чего это Иллар такой довольный, как меду наелся? Надоел, видно, ему такой джура самостоятельный. Надеется от меня избавиться чужими руками. Надо рассказать ему анекдот про старого еврея, который на вопрос о его здоровье отвечал: „Не дождетесь!“»

— Раз он меня на поединок вызывает, то пусть слушает, как мы биться будем.

— Биться решил, Богдан. Молодец, казак, твердо твое слово. Ну что ж, послушаем, что ты удумал. Толкуй татарину, Керим.

— Положим на землю веревку длиной шестьдесят шагов. Посредине копье положим. То копье никто из нас переступить не должен. Станем мы на концах веревки. По знаку, который нам дадут, сходиться начнем. У каждого в руках либо лук, либо самострел, что кому милее, и одна стрела. Идти можно только вперед, назад ходу нет. Можно нагибаться, уклоняться, прыгать, но с веревки сходить нельзя. Кто мимо веревки ступит или назад шаг сделает, тому сразу смерть. За этим следить должны по двое от каждого бойца. Стреляет каждый, когда хочет, но поединок должен закончиться через сто ударов сердца.