Чтение онлайн

Мать, которая до этого с веселой иронией не вмешивалась в ход событий и наблюдала, как ее мужики нежно беседуют друг с другом, открыла дверь и первая зашла в хату, подавая нам пример. Тарас, отнекавшись, ушел к себе домой, а мы втроем уселись за стол.

— Может, после вечери вино пить будем? — пыталась остановить затевающуюся пьянку мать, но меня уже трудно было сбить с курса.

— По кружке выпьем тай вечерю ждать будем — мне еще до вечера нужно Андрея найти: проезжал мимо их хаты — никого не видел.

— В лесу они, дрова заготавливают, уж пора назад им вертаться, — заметил отец.

Что-то ускользнуло от моего внимания, какая-то мелочь занозой в голове намекала на свою неправильность, но никак не давалась ухватиться за нее. То, что батя пытался избежать конфликта между сыновьями, это было понятно. Но его непривычная словоохотливость, то, что он прежде ненужного коня сразу к делу пристроил, — непохоже это было на него. Что-то в нашем разговоре с Тарасом его напрягло, а что именно — до меня никак не доходило. Мы и поматерить друг друга толком не успели, рукоприкладством даже и не пахло. Мы и прежде с ним цапались — батя даже ухом не вел.

Если ловишь ускользающее воспоминание, то лучше не напрягаться, а просто расслабиться и думать о чем-то другом. Мозг в фоновом режиме сам прошерстит базу данных и выдаст на поверхность полученный результат. Налив во вместительный деревянный ковшик с пол-литра вина, протянул отцу:

— Помяни, батя, безвременно усопшего славного воина Владимира Васильевича.

Не стоило этого говорить, но, задумавшись, перестал контролировать сознание, и язык сам проговорил то, что вертелось в голове в последнее время.

— А кто это? Степан вроде других называл — два казака, говорил, из хуторских, тех, что Непыйвода привел, погибли.

— Не, он не наш казак, сам не знаю кто он, князь, наверное. Я как головой в пень въехал, так мне святой Илья явился и говорит: «Упокоился, говорит, сегодня славный воин Владимир Васильевич. Теперь твоя судьба, Богдан, его место занять, крест его нести. Воином быть христианским, землю эту и веру от врагов защищать. Завтра девятый день будет — давайте помянем его, пусть земля ему будет пухом». — Эти убогие попытки отбрехаться рассмешили бы и наивного ребенка, не стоило это связывать с собой и со злополучным пеньком, все это было очень глупо, но язык сам выдавал на поверхность какую-то чушь, пока я пытался взять себя в руки и навести порядок в голове.

— Пусть земля ему будет пухом, — эхом отозвался отец и приник к ковшику.

Вот что значит авторитет святого: никаких вопросов, все поддерживают.

Люди не меняются. И в наше время ходит куча шарлатанов и именем Иисуса втирают в головы всякую чушь. И людей, которые это слушают, меньше не становится, несмотря на поголовную грамотность.

Отец выпил вино, одобрительно крякнул и подал мне пустой ковшик, как главному наливайлу. Дело было привычное, и, налив вина, подал ковшик матери.

— Пусть земля ему будет пухом, — грустно шепнула мать.

Отпив вина, она отчужденно и требовательно взглянула на меня и спросила:

— Тяжело тебе?

Что-то поменялось в ней: взгляд стал отстраненным, глубоким и твердым. Мне был знаком этот взгляд. Так всегда смотрит хороший боец перед боем — наполовину внутрь себя, наполовину на соперника. Взгляд был опасным. Женщина может не понимать умом, что случилось, но инстинктивно чувствует опасность и бросается защищать своих детей.

— А кому легко, мать? Вот когда дурачком был, тогда легко было. Только неправильно это. Мне легко, а всем вокруг тяжело. Пусть лучше мне тяжело будет, может, кому-то легче станет.

— А какой он был, князь Владимир Васильевич? — Моя витиеватая, пафосная речь не произвела должного впечатления, мать, как волчица, взявшая след, чувствовала: причина ее подсознательных страхов где-то тут.

— Откуда мне-то знать, каким он был? Святой Илья ничего о нем не сказывал — обещал, что обучит биться меня, как он бился…

Вдруг пришло чувство, что это не ложь. Что действительно уже трудно разобрать, что в моем характере осталось от прежней жизни, а что нового появилось здесь, под влиянием Богдана, окружения, того, что со мной случилось. Что каждый час новой жизни меняет меня, делает другим просто потому, что мне, прежнему, здесь не выжить. И хотя сознательно летальный исход моих приключений меня не особо беспокоит, подсознательно человек все-таки пытается этот неизбежный момент отодвинуть подальше.

— Да и кому теперь какое дело, каким он был, князь Владимир Васильевич, разве что княгине его, пусть облегчит Господь светлую печаль ее.

Взяв опустевший ковшик, налил вина и выпил не отрываясь.

— Эх, не помогает! Давайте еще по одному. — Налив вина и подавая отцу, хотел спросить о чем-то, увести разговор на другую тему — уж больно странными были мамины глаза, когда она смотрела на меня. — А скажи мне, батя, чем не люб я тебе? Ладно, блаженным был — кому такой сын люб может быть, только матери своей. Но теперь-то чем я тебе не угодил, что смотришь на меня, как на чужого?

Видно, тысячи подсознательных мыслей, эмоций и желаний выносят на поверхность те смыслы и слова, которые должны нам помочь понять то, над чем безуспешно бьется наше сознание. Как всегда, хороший вопрос замкнул нужные клеммы в голове, и заноза, которая сидела после перепалки с Тарасом, вылезла на свет Божий, красочно демонстрируя свою неправильность.

«Как ты смеешь так с МОИМ отцом разговаривать, ты… ты…» Если бы он был НАШ отец, Тарас должен был просто сказать «с отцом». И добавить он, скорее всего, хотел «ты, байстрюк», но сдержался, молодец.

Все взгляды, слова, разговоры, которые мне раньше казались неестественными, непонятными, выстроились в непротиворечивую конструкцию, в основе которой лежало очевидное. Отец не считал меня своим сыном.

Переводил взгляд с отца на мать, не в силах скрыть удивления на своем лице. Над этим нужно было работать. И в прошлой жизни мне не удавалось контролировать мимику, а здесь это превращалось в проблему. В этой жизни люди вообще придавали эмоциям несравнимо большее значение, чем в прошлой. За кривой взгляд могли вызвать на поединок, а простолюдина просто зарубить на месте.