Чтение онлайн

— Сиди ровно, где сидишь. — скомандовал он. Шадрейк весьма проворно повиновался.

— Ну что ж, посмотрим на это дитя, — объявил Юдика.

— Вы не можете! — почти выкрикнула Элаис Каторз. — Трон Терры, вы сошли с ума? Дети…

— Посмотрим на него, — повторила я. — А потом вы объясните, чем вы здесь занимаетесь, что из себя представляете, расскажете, откуда знаете то, что знаете, и каковы ваши намерения относительно нас.

— Вы не должны беспокоить никого из детей, — заявила Элаис Каторз.

— Вот это точно ни к чему, — подхватил Шадрейк, его голос дрогнул от неподдельного ужаса.

Я снова услышала смех; казалось, он доносился снаружи. Леденящий ужас снова сковал меня.

— Думаю, у нас нет выбора, — заключила я. — Покажите его нам.

Элаис Каторз подхватила позолоченный канделябр, и повела нас в холл. Ее движения выглядели довольно нервными. Одной рукой она поднимала подсвечник, другой — поддерживала длинный трен своего платья. Мы шли следом. Юдика и я следовали за ней по пятам. В руке Юдики был лазерный пистолет, который он наставил на мамзель Каторз, а я — держалась рядом, помогая ему идти. Я даже не взяла с собой кутро, захваченный в базилике.

За нами следовали встревоженный Шадрейк и ошеломленная Лукрея. Замыкал шествие Реннер Лайтберн, подгонявший этих двоих, держа их на прицеле.

В поместье Лихорадка царила тьма. Было уже поздно. Несколько слуг появились перед нами, привлеченные нашим движением, но Юдика недвусмысленно дал мамзель Каторз понять, что нам не нужны посторонние.

Она приказала им вернуться восвояси, и они подчинились.

Мы шли через холл, половицы скрипели под нашим весом. Лукрея заговорила, стала задавать вопросы, но Лайтберн приказал ей умолкнуть.

Темнота казалась неестественно-плотной. За стенами старого дома ночь укрыла черные деревья, сплетя их ветви в вуаль непроницаемой тьмы. Мы слышали, как ветки царапают по крыше и оконным стеклам под порывами ветра с болот, раскачивавшего невидимые во мраке деревья. Звук был словно от полчищ крыс, покидающих гибнущий в пучине корабль. Или словно маленькие дети играют в догонялки в комнате, расположенной этажом выше.

Мы подошли к закрытым двустворчатым дверям. При свете свечей было заметно, насколько они старые — потускневшие медные ручки, потертые и поцарапанные наличники.

— Открывайте, — приказал Юдика. Ему стоило немалого напряжения держаться прямо — и от этого он снова раскашлялся. Я вздрагивала каждый раз, когда слышала колючее статическое потрескивание, исходящее из его горла.

— Констан? — произнесла Элаис Каторз. Лайтберн позволил пьяному художнику выйти вперед. Он вытащил из кармана плаща большой тяжелый ключ и отпер двери. Мы вошли внутрь.

— Aula magna*, - произнесла она.

*Aula magna — большой зал, большая комната, гостиная

За дверями располагалось большое просторное помещение. Я вообразила, что когда-то это был банкетный зал или официальная столовая, где проводились приемы — но сейчас большая часть мебели, включая и большой банкетный стол, отсутствовала. Именно здесь хозяева имения хранили работы Шадрейка.

Стены были сплошь увешаны картинами. Элаис Каторз велела Лукрее обойти весь зал и зажечь множество свечей от ее канделябра. Свет становился все ярче, и мы смогли разглядеть многоцветное безумие окружавших нас творений.

Я не могу описать эти картины. Сказать по правде, у меня нет ни малейшего желания делать это — но даже если б я хотела, вряд ли мне удалось бы найти подходящие слова. Реальность, изображенная на них, была искажена, словно ее наблюдали через его зрительное стекло. Эти картины были плотью и кровью — но эта плоть и кровь превращалась в неодушевленное мясо, в жидкость, в дым. Серые фигуры, темные, как графит, и плоские, как сланцевые плитки, корчились и извивались. Их анатомия при ближайшем рассмотрении, выглядела мало похожей на человеческую, хотя фигуры явно принадлежали людям. Они казались древними, примитивными, словно некие изначальные органические формы, застигнутые в разгар разнузданной оргии, безумного и бездумного совокупления, свившиеся клубком среди дыма и ила, из которых возникал изломанный новорожденный мир.

И вместе с тем, эти картины, казалось, изображают знакомые мне места и людей, которых мне приходилось видеть — это были словно какие-то смутные воспоминания, которые я не в силах определить, сделав более ясными. Я бы сказала, что это были картины мира, который мы знаем — но в облике, который мы не в силах увидеть. Это были изображения вожделения и алчности, скупости и невоздержанности — низменных желаний, воплощенных в зримом облике, который человеку не дано увидеть.

И слава богу, что не дано.

— Что за мерзость вы сотворили? — судорожно выдохнул Лайтберн. Даже Лукрее было отчетливо не по себе. Шадрейк выглядел весьма довольным своей работой, но общая реакция, похоже, смутила его.

— Я лишь рисовал, то, что мне позволили увидеть, — ответил он.

— Тогда у вас не должно быть права видеть, — заявил Проклятый.

— Но именно этого они хотели! — жалобно взвыл Шадрейк.

— Кто? — не поняла я. — Владельцы Лихорадки?

— Вообще все, — запротестовал Шадрейк.

— Зачем вы привели нас сюда? — спросил Юдика. — Чтобы вызвать у нас тревогу? Отвращение? Или просто чтобы отвлечь нас?

Он прицелился из своего пистолета в голову мамзель Каторз.

— Покажите нам дитя!

— Это я и собираюсь сделать! — заверила она. — Он находится дальше! К нему надо идти через этот зал, мимо картин.

Она печально посмотрела на меня.

— Они его успокаивают, — добавила она.