Паршивка
Шрифт:
Патрис Н’Дойон: германский кузен любовника учительницы, книги которого надо обязательно покупать.
Я требую от Надеж блестящих результатов. Если в изложении больше пяти ошибок, я ставлю ноль и задерживаю ее на час после уроков, в основном в субботу, в ее свободное время.
— Так, Надеж, я проверила твое изложение..
— Ух ты…
— Безобразно, милая моя Надеж, безобразно..
— Ух ты! Блин! Невиданное дело…
— И хватит повторять свои «ух ты» и «невиданное дело»… Ты что-нибудь еще умеешь говорить?
— Ну-у…
— Раз так, будем играть в игру типа «ни да, ни нет»…
— Ух ты!
— Называется игра ни «ух ты», ни «невиданное дело».
— Ух ты…
— Надеж, ты проиграла…
— Так мы ж еще не начали!
— Ладно… Начинаем, все хорошо, Надеж?
— М-м-м, м-м-м…
— Ты что больше любишь, огурчики или паштет?
— М-м-м, м-м-м…
— Ну?
— Э-э…
— Но это же несложно, отвечай: либо огурчики, либо паштет.
— Либо паштет.
— Наконец-то, Надеж!
— А я чего, «ух ты» сказала?
Мне решительно надоело без конца призывать мадемуазель Надеж к порядку для того, чтобы она начала работать.
Порубить Фризон-Роша и цикорий вместе
Положить в салатницу
Выкинуть салатницу в мусорный бак
И отпраздновать это событие
В полдень я возвращаюсь домой обедать, потому что «дома, дорогая, гораздо вкуснее, чем в столовой, и у тебя есть счастливая возможность поесть то и насладиться этим».
То: цикорий
Это: соус бешамель.
Кроме того, если я все съем как следует, то я вырасту выше, чем папа, стану умней, чем мама, руки у меня сделаются очень сильными, а мозги — сообразительными, я смогу пойти поиграть к Машинетте, и мне прибавят лишних пять минут до момента изъятия книг, тушения света и сдачи карманного фонарика, я получу самое высшее образование благодаря фосфору, который содержится в рыбе, поэтому найду хорошую работу и разбогатею.
В противном случае я заболею цингой и превращусь в жвачное животное.
А если я не собираю весь соус с тарелки, мама мне напоминает, что в мире полно детей, которые умирают с голоду.
Я думаю, выход здесь простой — надо отослать им по почте то, что я не доела, — но потом представляю себе промасленный конверт, сгнившие к концу пути овощи и почтальона с перепачканными жирными пальцами и понимаю, что ничего не получится. И доедаю.
Когда я прихожу обедать, на стол накрывает Надеж.
Надеж очень милая, курица — домашняя, а стол — из старого мрамора.
Но я мечтаю о прилипших к потолку творожных сырках, о заскорузлом зеленом горошке, о растаявшем в пластике «кордон-блю» и о засохшем шпинате.
Я мечтаю размахивать ножом и вилкой на немецкий манер вместе со своими товарищами по испытаниям и кричать: «Подыхаем-с-голоду, давайте-вкусную-еду! Подыхаем-с-голоду, давайте-вкусную-еду!»
Я мечтаю о больших металлических подносах, которые подавальщицы, такие же приветливые, как ворота тюрьмы, швыряют на белые пластмассовые столы.
И раз так, вернувшись в школу, я буду рассказывать, что за обедом моя мать бьет меня и заставляет есть собачьи консервы, которые я вынуждена открывать себе сама, а потом я должна отправлять свои естественные надобности в лоток с туалетным наполнителем, предназначенный для нашей умирающей кошки.
После обеда, перед мультиком я пересчитываю шестьдесят три каштана, которые подобрала по дороге в школу.
Обычно титры фильма по телевизору напоминают мне о том, что это все очень мило, но жизнь наша не из развлечений состоит и надо возвращаться в школу, чтобы проверить, в прежнем ли направлении качаются ветки дерева, поскольку в этот момент мама кричит с набитым ртом:
— Рашель! В школу быштро. Надевай штарую куртку и беги!
Однажды мама забыла сказать мне «быштро в школу» после титров фильма «Четыре дочери доктора Марша». Я, полная надежды, уселась в кресло. Я прислушивалась. Мама все висела на телефоне, она разговаривала с Анной.
— Она все переделала… На этот раз он приклеил ей крошечный пятачок вместо носа и две колбаски вместо губ. Этот хирург — просто мясник из Рюнжиса. Я тебе честно хочу сказать… Неузнаваемая. Говорят, что сразу после операции ее дочка спросила ее, куда она дела свое лицо. Представляешь… Бедняга, спокойно ушла в школу утром, а вечером вместо ее матери бараний окорок разрезала уже какая-то депрессивная рыба мероу…
Один час двадцать девять минут сорок секунд… И если мама разовьет тему еще чуть-чуть, она в одиннадцатый раз расскажет Анне о том, что Франсина похожа на марсианина.
— Да нет, плохо у нее все, я знаю… очень плохо… Ну, это тоже не дело, если все начнут вынимать у себя ребра и менять форму носа по поводу и без повода, Землю заселят маленькие марсиане, а хирурги смогут покупать билеты до Марса.
На четвертом сигнале будет ровно час тридцать.
— Я ввернула ей два слова на эту тему, но она говорит, что психологи — безумно дорогие шарлатаны… Это, кстати, не так уж и неверно, психолог, к которому я ходила до рождения Рашель… Нет, не прошлый психолог, а тот, что был еще до прошлого…
Один час тридцать минут… Маленькая группка строится в школьном дворе и собирается подняться по лестнице. Время — один час тридцать минут, и я обожаю Анну.
— Или позапрошлый? Подожди… Нет, который был потом? Черт, тот, что был раньше, или тот, что был позже?
Итак, один час тридцать минут. Инспектор Деррик освобождает меня от очень интересного изложения, родившегося в голове невероятного Фризон-Роша, сорвавшегося с кончика карандаша в его руке и, поскольку под карандаш была подложена бумага, вылившегося в книгу.