Чтение онлайн

И еще я сказала госпоже Требла, что так очень хорошо, потому что мама всегда рада, она говорит мне спасибо, моя милая, очень красиво, вот видишь, ведь можешь рисовать, когда захочешь.

Госпожа Требла спросила, не смущает ли меня то, что подарок для моей мамы делает Клер, я ответила, что нет. На самом деле такого вопроса я себе никогда даже и не задавала, потому что выхода-то нет.

— Как зовут твою учительницу, Рашель?

— Госпожа Даниель.

— Госпожа Даниель… Хорошо…

Госпожа Требла уставилась на меня с таким видом, словно я — Рашель, должна объяснить ей, психологу, что же обстоит не так с госпожой Даниель. Как говорит мой папа, проблема в том, что, если дорожишь жизнью, не нужно подвергать сомнениям ее основные ценности: своего отца, даже если мы евреи, и изобретателя картофельной запеканки с мясом, даже если та уже осточертела. Ну, то же самое и с госпожой Даниель противно, а есть надо, потому что это считается вкусным, и дело с концом. И тут даже есть выгода, потому что в школе госпожу Даниель все обожают, оттого что от нее хорошо пахнет клубничными конфетками «тагада», оттого что она похожа на чудесную фею, оттого что у нее длинные волосы, покрашенные в цвет яичного желтка, и, если хорошо учить уроки, можно получить разрешение расчесывать их во время перемены. Госпожа Даниель говорит, что нет ничего постыднее, чем явиться в школу с растрепанными волосами. Между прочим, если я, по несчастью, натыкаюсь на нее в школьном дворе на перемене, она хватает меня за ухо и спрашивает, видела ли я когда-нибудь расческу и позволяю ли я себе ходить в свою синагогу в таком же грязном и растрепанном виде… Я мечтаю сказать однажды: «Знаете, госпожа Даниель, хоть мне и девять лет, я отлично вижу, что вы — дура». Она мне тогда ответит, что вовсе нет, а я ей скажу: «Правда? А кто говорит вместо „аэропорт“ — „ареопорт“? Кто говорит вместо „волосы госпожи Даниель“ — „волосы у госпожи Даниель“? Может быть, я? Заметьте, это никуда не годится!» Тут я схвачу ее за ухо и ударю, скажу, что настала моя очередь причесать ее, и обрею ей голову папиной газонокосилкой…

На прошлой неделе она попросила нас написать сочинение на тему «Автопортрет». Это кажется мне идиотизмом, к тому же я похожа на маленького мальчика с темно-русыми волосами, который плохо учится, но я написала, что считаю себя очень белокурой, очень красивой, очень умной и так себя люблю, что иногда даже сама себя целую. Госпожа Даниель вовсе не нашла это смешным и вызвала в школу маму, чтобы нажаловаться. Мама ей возразила: «А вы, госпожа Даниель, что бы ответили на такой вопрос?» С тех пор госпожа Даниель все время ко мне придирается, недавно она мне сказала: «Попросим мадемуазель Рашель Гладстейн, витающую в своих таинственных мирах, повторить то, что я сказала… Ну-ка, мадемуазель Гладстейн?»

Я повторила. Я слушаю, мне просто неинтересно, вот и все.

Записав в свой маленький блокнотик имя учительницы, госпожа Требла сделала вид, что еще не спрашивала меня, почему я сплю одетая и с рюкзаком, и спросила меня:

— Почему ты спишь одетая, с рюкзаком, Рашель?

А я сделала вид, что я еще не отвечала «потому что мне так хочется», и ответила:

— Потому что мне так хочется…

Мама говорит, что госпожа Требла была, наверное, симпатичной в молодости. Не очень понимаю, с чего она это взяла. В любом случае, мне кажется если ты старая и в общем страшная, то какая разница, была ты симпатичной сто лет назад или нет, тем более что и замужество у тебя уже позади.

Сегодня я заметила на стене у госпожи Требла новый плакат. С изображением черной девочки, играющей в классики с белыми девочками, и надписью снизу: «А вдруг непохожесть — это удача?»

Госпожа Требла спросила, что я об этом думаю. Я сказала госпоже Требла, что будь непохожесть удачей, то Леони не играла бы одна в школьном дворе и Стефани Меньяр и Марина Шириолль приглашали бы ее на свой день рождения.

— А ты немножко дружишь с кем-нибудь в школе, Рашель?

— Ну да, госпожа Требла, но найти лучшую подругу непросто, потому что я живу в городе, где есть взрослые люди, которые считают себя баронами, баронессами, графами и графинями, и все это, как сказал бы папа, несмотря на отмену привилегий. Эти графы и графини ходят на мессу по воскресеньям, у них полно белокурых детей по имени Клемане, Гаэтан или Вианни, и папа говорит, что им для начала стоило бы сделать лицо попроще, а потом уже с людьми общаться.

Они учатся танцевать вальс, польку и играть в бридж для того, чтобы в старости вспоминать молодость, и это даже скорее хорошо. Мой отец говорит, что все они антисемиты, но я думаю, что они просто не очень любят евреев, вот и все.

Хоть они и не очень любят евреев, мама говорит, что они все равно христиане, и иногда мне везет, и они, в виде исключения, приглашают меня в гости. Но, когда к ним приходишь, нельзя забывать письменное приглашение, иначе тебя либо отправят домой на носилках, либо гильотинируют, как в старые добрые времена, тут уж как получится. Короче, там есть только одна действительно классная девочка, Ортанс Паризи, и она моя лучшая подруга.

— А что такое «лучшая подруга», Рашель?

Я объяснила госпоже Требла, что лучшая подруга — это такая подруга, которая единственная приходит на день рождения ко мне, а не к Стефани Меньяр, хотя приглашала я не только ее одну… Потому что однажды на моем дне рождения мы оказались с Ортанс вдвоем. Ну, то есть вчетвером: мама Ортанс, Ортанс, моя мама и я, а нас должно было быть десять человек. И мама Ортанс, как будто не случилось ничего ужасного, сказала моей маме:

— Я уверена, что они и вдвоем прекрасно повеселятся. Я, кстати, предпочитаю качество количеству, а вы, госпожа Гладстейн?

И поскольку моей маме ответить было особенно нечего, она сказала маме Ортанс:

— О! Зовите меня Франсуаза, вы доставите мне удовольствие!..

То, что моя мама предложила звать ее по имени, доставило маме Ортанс такое удовольствие, что она обрадовалась, будто выиграла в лотерею, и сказала:

— В таком случае, Франсуаза, я вам приказываю называть меня Катрин!

— Отлично, Катрин, но, если вы хотите, чтобы мы действительно стали подругами, зовите меня Фаншун!

— Тогда, Фаншун, я требую, чтобы вы звали меня Кати!

— Договорились, Кати!

И обе расхохотались. Всегда ужасно смешно, когда родители начинают вести себя как обычные люди.

В любом случае, Ортанс — моя лучшая подруга. Я ее действительно очень люблю. Она страшно ленивая и всегда получает хорошие оценки. Я всегда получаю плохие оценки, даже когда учу уроки, но, надо сказать, трудно учить уроки, когда все время болит голова.

Потом я рассказала госпоже Требла о самом главном, что объединяет нас с Ортанс, — это то, что мы не подавали жалобу на родителей из-за наших стрижек, потому что мы классные девчонки, а пожаловаться, между прочим, очень хотелось.

Госпожа Требла внимательно посмотрела на каштановые ниточки, торчащие из моей головы, и сказала:

— А что тебе не нравится в твоей стрижке, Рашель?

— Ничего, госпожа Требла. Конечно, вы правы, это очень хорошо — прическа, как у английского лорда.

— Если ты позволишь мне немножко высказаться на этот счет, Рашель, я скажу, что совершенно с тобой не согласна.

— Если вы позволите мне немножко высказаться на этот счет, госпожа Требла, я вам скажу, что каждый раз, когда я выхожу из парикмахерской, мама говорит мне: «А кто тут мой обожаемый маленький лорд Фаунтлерой?»