Чтение онлайн

«Да, ты готова, — подумала Элевайз. — Готова с Божьей помощью стать очень хорошей монахиней».

Она встала, обошла стол, чтобы оказаться рядом с Калистой, которая, ясно понимая важность момента, опустилась на колени.

Удерживая протянутые руки Элевайз, она склонила над ними голову. Аббатиса услышала, как девушка очень тихо сказала:

— Благодарю вас.

— Это мне или, скорее, общине Хокенли следует благодарить вас, сестра Калиста, — ответила Элевайз. — Мы уже оценили ваш талант ухаживать за больными. Вас любят пациенты, и уважение к вам растет день ото дня среди монахинь, особенно тех, кто также работает в больничном покое. Теперь мы можем быть уверены, что, начиная с сегодняшнего дня и впредь, вы будете с нами как одна из принявших постриг монахинь. — Элевайз помогла сестре Калисте встать на ноги и, поддавшись порыву, наклонилась и поцеловала девушку в щеку.

— О! — воскликнула Калиста. Искренняя, радостная улыбка осветила ее лицо, и она спросила: — Аббатиса, могу я пойти и рассказать новость сестре Евфимии?

Элевайз ответила:

— Конечно. — И, отдавая себе отчет, что вторит благословению Наставницы, добавила: — Иди с миром.

Жосс, насытившись превосходной едой сестры Базилии, отправился к монахам в долине и попросил брата Савла найти ему какое-нибудь спокойное местечко. Брат Савл взглянул на рыцаря с сочувствием и не заставил просить себя дважды.

Когда Жосс устраивался в тени позади дома пилигримов, Савл сказал:

— Я прослежу, чтобы вас не беспокоили, сэр Жосс.

— Спасибо, Савл.

Его разбудил не брат Савл, а топот ног.

Открыв глаза, Жосс увидел брата Майкла, с трудом ковылявшего по тропинке от аббатства. Его одеяние развевалось, он размахивал руками. Жосс, моментально проснувшись, вскочил и поспешил ему навстречу.

— Откуда вы знаете, — запыхавшись, спросил брат Майкл, — что я иду к вам?

— Предчувствие, — ответил Жосс. — Что случилось, брат Майкл?

— Я был наверху, в аббатстве, — ответил монах, — хотел взять там немного мази для одного из пилигримов, пришедшего за водой, — он два дня нес больного ребенка и надорвал спину. Это очень болезненно, да, это заставляет его ходить, перекосившись, и я подумал, что мог бы…

— Брат Майкл, — прервал его Жосс.

— Простите, сэр Жосс. Когда я был там, прискакал всадник — лошадь вся в мыле — и сказал, что должен увидеть аббатису: у него страшная новость. — Глаза брата Майкла округлились от важности собственных слов.

— И что?

— Его отправили к аббатисе Элевайз, он скрылся в ее комнате, а потом, прежде чем вы успели бы произнести «Святая Мария!», они оба вышли, и аббатиса, увидев меня, сказала: «Брат Майкл, приведите сэра Жосса!»

— И вот ты здесь, — заметил рыцарь. — Ну?

Бесхитростное лицо брата Майкла приняло озадаченное выражение.

— Что «ну»?

— Что сообщил всадник? Почему я нужен аббатисе? — Жосс изо всех сил старался быть терпеливым.

— О! А я не сказал? — Майкл улыбнулся с явным облегчением, как будто был чрезвычайно рад, что так легко мог ответить на вопрос рыцаря.

— Нет, брат Майкл, ты не сказал.

Монах наклонился к нему, его лицо стало необычайно важным:

— Еще одна смерть, — прошептал он. — Другая смерть!

Элевайз надеялась на такой же краткий послеобеденный отдых, каким успел насладиться Жосс. Увидев ставшую прежней, сияющую сестру Калисту, она со спокойной душой отдала себя в заботливые руки сестры Евфимии, и теперь рану на лбу покрывали свежие повязки. Сестра Евфимия дала ей кусок ткани, смоченной в особом растворе алтея — ее специальном средстве от ушибов, — и время от времени Элевайз, когда вспоминала об этом, прижимала его к голове.

Сестра Базилия категорически отвергла все протесты и уверения, что аббатиса на самом деле не очень голодна, и стояла над ней все время, пока Элевайз ела большую порцию горячего мяса с подливкой.

Затем, когда до Часа девятого оставался целый час, Элевайз проскользнула в свою комнату. Но, как только аббатиса уселась в кресло и с удовольствием закрыла глаза, она вдруг вспомнила о сестре Эмануэль.

«Это моя вина, — сурово обратилась она к самой себе и снова поднялась. — Умчаться вот так, провести ночь под открытым небом, вдали от надежных монастырских стен — что ж, сейчас, когда я наконец вернулась, едва ли мои монахини виноваты, что у них есть дела, которые нужно обсудить со мной».

Прижав к пульсирующему лбу компресс сестры Евфимии, Элевайз направилась в дом для престарелых.

Сестра Эмануэль стояла у кровати одной из самых пожилых обитательниц — древней, с угрюмым лицом монахини, которая на протяжении своей трудовой жизни была настоятельницей монастыря в Норт-Дауне. Она была чрезвычайно требовательной и вечно всем недовольной. Элевайз полагала, что нужно отдать должное самоотверженности сестры Эмануэль: та никогда не давала волю своему раздражению, ухаживая за старой женщиной.

— …бросить меня здесь на все утро с испачканным покрывалом на постели! — звучал высокий, скрипучий голос бывшей настоятельницы. — Знайте, в мое время все было по-другому!

Сестра Эмануэль очень тихо проговорила что-то в ответ. Поймав взгляд Элевайз, она извинилась перед старой монахиней и приблизилась к аббатисе.

— Добрый вечер, аббатиса, — она поклонилась.

— Добрый вечер, сестра Эмануэль, — Элевайз остановилась. Ее правилом было не оставлять у монахинь никаких сомнений, что она отдает себе полный отчет, каким разнообразным и сложным испытаниям им приходится подвергаться. Поэтому она мягко заговорила: — Аббатиса Мария — великий борец за совершенство, не правда ли? И поэтому не самая легкая из ваших подопечных.

— Она имеет полное право жаловаться, — ответила сестра Эмануэль. — Ее овсянка пролилась на постель, и пятно не было вычищено до тех пор, пока я не вернулась с Часа третьего.

— Это, я осмелюсь предположить, едва ли длилось все утро, — заметила Элевайз.

Сестра Эмануэль с благодарностью взглянула на аббатису, и так же быстро ее лицо приняло обычное выражение величавого спокойствия.

— Вы хотели поговорить со мной, — напомнила Элевайз.

— Да, аббатиса. — Сестра Эмануэль оглядела комнату и, заметив еще одну работавшую там монахиню, едва заметным жестом показала ей, что они отлучатся. Монахиня понимающе кивнула. Эмануэль продолжила: — Сестра позаботится обо всем. Мы могли бы выйти и присесть снаружи, аббатиса?