Перед лицом Родины
Шрифт:
Но не так легко все давалось. Кулачество яростно сопротивлялось, шло на террор. Немало в то время пало жертв от рук озверевших кулаков. Несмотря на это, новая жизнь, как весеннее половодье, бурно заливала Донщину, всю страну. Ломались вековые устои старой деревенской жизни, повсюду закипела большая созидательная работа.
Мощная волна сплошной коллективизации, хлынувшая с Хопра и пронесшаяся по всему Дону, докатилась и до Дурновской станицы, взбаламутила казаков.
— Братцы, что же это, а? — растерянно спрашивал один казак другого. Ведь весь Дон наш сверху донизу помутился. Слыхали ай нет? Казаки все огулом в колхоз пошли. А нам что делать?..
— Надобно, должно, и нам подаваться в артель, — отвечал второй. Давай напишем заявление да отнесем Коновалову. Он человек-то хороший, может, упросим, чтоб принял нас в артель…
И стоило только одному к другому написать заявление в колхоз, как всколыхнулась вся станица, в одиночку и гурьбой пошли казаки проситься в артель.
День и ночь заседало правление артели, разбирая заявления. Почти всех без исключения принимали в колхоз. Но были в числе станичников и такие, кому было отказано в приеме. Все, например, в станице отлично знали, что Силантий Дубровин в годы гражданской войны был на стороне красных, служил в Первой Конной армии у Буденного, доблестно сражался с белыми. И вдруг этого-то заслуженного человека не приняли в артель, отказали.
Узнав об этом, Силантий побелел от гнева. Придя в артель, стукнул кулаком по столу.
— Почему, так вашу мать, — загремел он, — отказали мне в приеме в артель? По какому такому праву?.. Али не я с вами, гадами, вместе бился супротив белых?
— Охлонись, — спокойно ответил Меркулов. — Никто тебя не оспоряет в том, что вместе мы воевали супротив беляков. Было это дело, да сплыло…
— Как так сплыло? — кипятился Силантий. — Никогда это не сплывет. Я кровь проливал за Советсвую власть, а ты мне — сплыло.
— Что из того, что ты за Советскую власть кровь проливал? Ведь ты зараз кулаком стал, из нас кровь пьешь. Знаешь пословицу: была пичужка, красна-чаплужка, а теперь навроде крылья пообросли. Когда-то мы шли вместе с тобой, а ныне нам с тобой несподручно социализм строить, будешь нам вредить… Говорю, кулаком стал.
— Сазон, бога ты побойся, дьявол рогатый! — кричал вспотевший Силантий. — Ну, какой же я, к чертовой матери, кулак, ежели я все своим трудом роблю. Ведь я же не нанимал себе батраков. Пойми, все своим горбом…
— А мы знаем, что не нанимал, — возразил Меркулов. — Ты хочь и не нанимал батраков, а все едино у тебя дух кулацкий. Провонял ты этим духом, проклятый…
— Сазон, полчанин, — чуть не плача, убеждал его Дубровин, — за что же ты на меня такое клеймо кладешь? Какой же я кулак, ежели за Советскую власть хоть зараз могу умереть.
Кое-кто из членов правления артели попытался было встать в защиту Силантия, говоря, что Дубровин не кулак, а просто крепко зажиточный казак. А это уже не такая большая беда. Такого, дескать, принять в колхоз не только можно, но даже и необходимо, польза от него колхозу будет.
Сазон окидывал таких защитников презрительным взглядом и, слегка повысив голос, авторитетно говорил:
— Подумали ли вы, дорогие товарищи, что говорите? Слов нет, Силантий-то хоть и из богатеньких был, но доразу, как только я ему сказал, оседлал коня, взял ружье и приехал до нас… Сразу же за Советскую власть пошел, вместях мы у Буденного были. И лихо он дрался с беляками. Спасибо ему, конешное дело, за это скажем… Но зараз-то ведь он, проклятый, к богатству нос гнет. Хочет богатеем быть. А нам, беднякам, с богатеями не по пути… Мы всех богатых изничтожим и опять, ежели надо будет, будем изничтожать… Так-то, казаки. Не советую я вам за него заступаться, под защиту брать, а то до худого могете дожить…
Спорить с Меркуловым никто не стал, поопасались.
XXV
Беспрестанно гудя, с невероятной быстротой мчал маленький паровозик такие же маленькие, казалось, игрушечные, вагоны по французской земле. Мимо мелькали живописные деревушки с готическими церквами, средневековые замки и красивые современные виллы, леса и пашни.
С грустью смотрел Константин в окно и думал о том, как сложится его судьба на родине, куда он сейчас стремится всеми своими мыслями…
Во время пути он перезнакомился со своими спутниками. Почти все были они молодые, добродушные и веселые парни. Все они, если не враждебно, то во всяком случае скептически были настроены к Советскому Союзу. Они не верили в опыт социалистического строительства в этой стране, а над проводившейся в России сплошной коллективизацией крестьянских хозяйств просто смеялись. И вот теперь они ехали в Советскую страну, чтобы посмотреть, как проводилась эта коллективизация.
Подъехали к государственной границе Франции. Таможенные чиновники поверхностно осмотрели багаж корреспондентов. На другой стороне границы немцы также формально отнеслись к осмотру их багажа. Видимо, работники прессы вызывали у всех доверие.
В Берлине задержались на два дня. Здесь к группе корреспондентов присоединились два немца — профессор Пауль Шиллер и сотрудник газеты «Берлинер тагеблатт» Ганс Шеффер. Профессор, как самый старший по возрасту и по положению, единодушно был избран главой группы.
Подъезжая к советской границе, Константин — этот смелый и решительный человек — вдруг начал нервничать, робеть. Это заметил сблизившийся с ним англичанин Чарльз Фарант.
— Антони, что с вами? — смеялся он. — Вы как будто трусите?.. Неужели вам во сне приснилось Чека?..
— Глупости говорите, Чарли, — нахмурился Константин. — Никого я в жизни не боялся и не боюсь. Просто я задумался перед въездом в Россию. Мне очень интересно снова побывать в ней. Не знаю, говорил я вам или нет о том, что я до революции был там и подолгу, даже изучил русский язык в совершенстве. После многих лет снова попасть в Россию — это же очень интересно. Вот поэтому я, быть может, немного нервничаю…
На самом же деле Константин опасался, что советские таможенники могут обнаружить под фальшивым дном его саквояжа сверток Чернышева с золотом и деньгами.