Чтение онлайн

Старик был дряхл, глух и полуслеп. Дома он был один. И сколько ему ни втолковывал Константин о цели своего приезда, показывая сверток с деньгами и золотом, присланный сыном, старик не понимал.

— Вы кто же такой будете? — дребезжал его голос. — Ась? — подставлял он ухо к Константину.

— Я — американец, — кричал в его ухо Константин. — Из Америки! Понимаете, из Америки! Привез от вашего сына подарок вам, — указывал он на сверток. — Пересчитайте и дайте мне расписку в получении. Я должен вашему сыну показать ее. Понимаете меня?..

— Ага, значит, из Москвы? — понимающе кивал старик. — А по какому делу? Не насчет ли пенсии? Я писал Калинину. Прослужил я более пятидесяти лет…

Константин снова орал во все горло, разъясняя старику, что он из Америки и привез ему от сына подарок. Но это не помогало.

— Вы погодите немножко, — извиняющимся голосом проскрипел старик. Вот сейчас должна прийти дочка Шура. Вы с ней поговорите. Я, видите, не понимаю вас. Простите меня, пожалуйста, старика…

Пришлось ждать.

Примерно через полчаса пришла черноволосая красивая женщина лет тридцати, очень похожая на своего нью-йоркского брата.

— Я уже догадываюсь, — приподнялся со стула Константин, — что вы сестра моего друга Ивана Прокофьевича. Очень похожи на брата…

— Вашего друга? — растерялась женщина. — Откуда вы его знаете?..

Константин представился как американский журналист, коротко рассказал ей о брате и о цели своего прихода в их дом.

— Вот сверток, — протянул он ей. — Там, возможно, есть и письмо. Пересчитайте деньги и дайте мне расписку в получении или письмо, что хотите. Только, пожалуйста, быстрее. Я очень тороплюсь. И так задержался…

Женщина, побледневшая, растерянная, несколько мгновений в нерешительности держала в руках сверток, потом вдруг лицо ее налилось багрянцем, глаза гневно засверкали.

— Какая наглость! — взвизгнула она, бросая на стол перед Константином сверток. — Мне — труженице, советской женщине, советскому педагогу, предлагать эту подачку? Да как вы смели?.. Хотите поймать меня на свою удочку? Завербовать как шпионку? Вон! Или я сейчас позову милицию.

— Вы не хотите взять это? — изумился Константин, беря сверток. — Ведь это подарок от Ивана Прокофьевича вам с отцом и матерью. Хватит на всю жизнь прожить…

— Вон! — истерически кричала женщина, указывая на дверь. — Никаких мне братьев предателей не нужно.

Не понимая, что делается вокруг него, старик недоумевающе смотрел то на дочь, то на Константина.

— Послушайте меня, дорогая… Александра Прокофьевна, кажется, умоляюще проговорил Константин, — но если вы не хотите принять это, то прошу вас ради бога — черкните хоть пару слов, что вы возвращаете этот подарок обратно…

— А-а, — злорадно проговорила женщина, — я вас понимаю. Хотите от меня что-нибудь получить, чтобы завлечь меня в это грязное дело. Нет!.. Нет!.. Уходите! Иначе я буду кричать.

— Но поймите же меня, — в отчаянии говорил Константин. — Ваш брат не поверит мне, что я был у вас. Я должен отчитаться перед Иваном Прокофьевичем.

— Уходите!

— Шура, — продребезжал старик. — Чего он хочет от тебя? Спроси его, пенсия-то будет мне или нет?

— Уходите немедленно.

Удрученный, обескураженный, повернулся Константин и вышел ни с чем.

«Да хорошо, что еще так все обошлось, — думал он, сидя в машине. Могли б быть неприятности куда хуже… Вот только как объяснить это Чернышеву?.. Еще не поверит, что я был у его родных».

Когда группа иностранных корреспондентов в сопровождении представителя комиссариата иностранных дел Крапивина, хорошо владевшего английским языком, выехала в Хоперский округ, на Донщину, где начался опыт сплошной коллективизации и откуда эта искра затем пламенем озарила всю советскую землю, Константин испытывал большое волнение.

Он ехал на Дон — родимый край, где он родился, где провел свое золотое детство, отрочество и юность, где он научился любить и ненавидеть, где познал первые радости… Он знал по иностранным источникам и как его убедили в американском посольстве, что на Дону происходят сейчас большие волнения среди казачества в связи с насильственной коллективизацией, готовые вот-вот вылиться в широкое открытое восстание…

В действительности же в Хоперском округе, как и вообще на всем Дону, шла созидательная мирная работа по укреплению только что созданных колхозов. Были, правда, отдельные вылазки кулаков, сопротивлявшихся становлению новой жизни в станицах, были случаи отдельных убийств активных общественников, но массового недовольства Советской властью, колхозами не было.

Руководители опытного округа сплошной коллективизации, конечно, испытывали большое беспокойство — выдержат ли они экзамен или нет? Если не выдержат, то позор, да еще какой — на всю страну, на весь мир!

А тут вдруг эти иностранцы. Как они некстати! Но гости — это гости. Русский человек от природы своей отличается гостеприимством, радушием. Приняли иностранных корреспондентов в окружной станице Урюпинской хорошо, приветливо. В честь гостей даже устроили торжественный банкет, на котором показали гостям казачью пляску, восхитили иностранцев чудесными зажигающими кровь донскими песнями.

Константин хотя и любил выпить, но на этот раз воздержался. Он трезвыми глазами сквозь дымчатые очки всматривался в веселые добродушные лица хозяев. Нет! На лицах их и тени тревоги не было. Ничто не говорило о волнениях среди казаков.

«Посмотрим, что делается в колхозах, — подумал Константин. — Там все откроется»…

На следующий день иностранные корреспонденты на автомашинах выехали в колхозы. Их сопровождал молодой краснолицый здоровяк, председатель окружного колхозсоюза Митрофан Карпов. Он был из учителей, неплохо знал западную литературу.

Сидя в одной машине с доктором Шиллером, он поинтересовался:

— А позвольте вас спросить, господин Шиллер, вы не имеете ли какое-нибудь отношение к знаменитому немецкому писателю Шиллеру? Не являетесь ли его потомком?