Чтение онлайн

— Вы не ошиблись, милейший господин Карпов, — усмехнулся хорошо говоривший по-русски профессор. — Я действительно в какой-то степени являюсь потомком этого замечательного человека. Мой прапрадед Иоганн Шиллер, органист собора в Веймаре, доводился двоюродным братом знаменитому писателю Фридриху Шиллеру. Ведь Шиллер, как и Гете, жил в Веймаре. Их дома в строжайшей неприкосновенности стоят и сейчас в городе. Шиллер приобрел свой дом в 1802 году, войдя в большие долги. Всего только три года ему пришлось жить и работать в нем. В 1805 году он умер сорока четырех лет от роду…

Рассеянно прислушиваясь к рассказу профессора, Константин думал о своем. Подходит срок встречи с Воробьевым у кургана близ станицы Дурновской. Константин с нетерпением ждет этой встречи. От нее зависит многое. Если Воробьеву благополучно удалось пробраться через границу в Советский Союз, то наверняка он теперь уже связался с теми людьми, которые подготавливают восстание казачества против Советской власти. И уж, несомненно, Воробьев сообщил им, что на Дон прибывает из Парижа авторитетный донской генерал (фамилии-то он, конечно, из конспиративных соображений не скажет), который и возглавит борьбу восставшего казачества против коммунистов.

И Константину думается, что весть о скором его прибытии молниеносно разнеслась среди казачества и все они теперь ждут его, как мессию…

В воображении Константина возникают соблазнительные картины, одна заманчивее другой. Сначала он видит себя во главе совсем еще пока небольшой группы казаков, недовольных действиями Советской власти… А потом группа их со сказочной быстротой разрастается. К ней примыкают станица за станицей, хутор за хутором. Охваченный огнем восстания, бурлит Дон сверху донизу. Затем поднимается на борьбу с большевиками Кавказ, Украина, а потом уж присоединяются к восстанию и центральные области страны. Без боя сдается на милость восставших столица страны Москва. Большевики разбегаются…

Под ликующие, восторженные крики толпы Константин — освободитель земли русской от большевистского засилья — въезжает на белом коне в Москву.

Мгновенно со всего света, как воронье, почуявшее добычу, в Россию слетаются белогвардейские эмигранты. Они организуют учредительное собрание и выбирают президентом страны… Ну, конечно же, его, Константина. Кого же можно иначе избрать президентом? Ведь он же освободил страну…

…Доктор Шиллер разъезжал по колхозам, не спеша расхаживал по улицам станиц и хуторов, интересуясь всем, что только попадалось ему на глаза. Он подолгу беседовал с казаками и казачками. Расспрашивал их обо всем — и о том, добровольно ли они вступили в колхоз, и о семейном положении, и о том, что они внесли в колхоз, и т. п.

Попыхивая сигаретами, корреспонденты с методичной деловитостью и серьезностью прислушиваясь к беседе, делали записи в своих блокнотах.

Константин, вглядываясь в непроницаемые лица колхозников, хотел понять, о чем думают эти люди, что таится в их сердцах? Догадываются ли они о том, что перед ними сейчас стоит именно тот человек, который прибыл их освободить?

Доктор Шиллер иногда до педантизма был придирчив в разговоре с руководителями колхозов. Однажды он строго начал допрашивать рыжеусого, длинновязого председателя Котовского колхоза.

— Милейший, не можете ли вы разъяснить нам порядок вступления казаков в колхоз?

— Отчего же, господин профессор, — охотно согласился тот. — Можно разъяснить. Каждый трудовой казак, ежели он пожелает, могет вступить в колхоз. Заявление об этом подается в правление колхоза и выносится на обсуждение общего собрания колхозников. А уж собрание решает, надо принять или нет.

— А бывают такие случаи, что и отказываете?

— Бывают, конечно, но мало. Это относится к кулакам. Их мы и близко не подпускаем к колхозу…

— Что вы их так невзлюбили? — усмехнулся Шиллер.

— Поганый народ, — объяснил председатель колхоза. — Они могут изнутри взорвать колхоз.

— А много у вас кулаков?

— Процента полтора к населению хуторов, объединяемых колхозом.

— А что же они представляют собой, эти кулаки? По каким признакам вы их определяете? На лбу у них печать, что ли, имеется?

— Печати у них, конечно, на лбу нет, — спокойно ответил председатель. — Но печать на их хозяйстве есть.

— Какая же?

— Богатое хозяйство, нажитое трудом батраков.

— Хотелось бы посмотреть хоть на одного кулака.

— За это я уж, господин профессор, не берусь, — замахал рукой председатель колхоза. — Пусть показывает вам кулаков председатель хуторского Совета…

Константину удалось убедить доктора Шиллера поехать в низовые станицы Дона, главным образом, на Сал, где, как он уверял, казаки волнуются. Они не хотят идти в колхоз, а их насильно загоняют.

— Есть там такая станица Дурновская, — говорил Шиллеру конфиденциально Константин. — Я в ней бывал раньше, до революции. Народ там гордый, непокорный. Там интересные явления сможем наблюдать…

— Я не возражаю, — после некоторого раздумья проговорил доктор Шиллер. — Поедемте. Мне хочется побеседовать с так называемыми кулаками. За что их так не любят коммунисты?

— В станице Дурновской мы таких людей найдем много, — уверил Константин.

— Надо вот только договориться с господином Крапивиным.

— Вам предоставлена, господа, полная свобода передвижения по стране, — сказал представитель комиссариата иностранных дел, когда Шиллер обратился к нему с этой просьбой. — Куда хотите поезжайте.

Сколько ни вглядывался Константин в лица казаков-колхозников, он ничего не мог понять, что творится в их душе. Внешне все казаки были спокойны, сосредоточенны, ничем не выказывая своего волнения.

«Неужели они не готовятся к восстанию? — думал Ермаков. — Или они так искусно маскируются?.. Нет, так маскироваться невозможно… Если б они знали о готовящемся восстании, они чем-нибудь да высказали бы свое волнение, свою тревогу… А они так спокойны, так деловито и обстоятельно рассуждают, что кажется, ни о чем другом и не думают, кроме как только о своих хозяйственных делах. Нет! Так притворяться нельзя… А может быть, никакого восстания здесь и не предполагается?.. Может быть, это лишь фантазия парижских авантюристов?.. Скоро все выяснится… Увижу Воробьева, и все станет ясно».