Чтение онлайн

Пауза.

— По непростительному легкомыслию...— шепотом на всю аудиторию.

Большая пауза. Облокотился на кафедру. Схватился рукой за лоб.

— ...Почти по преступному для врача легкомыслию стал задавать ему эти вопросы, не осмотрев всего как следует...

Очень большая пауза. Седые волосы вылезли из-пед шапочки. Полуотвернулся от аудитории к окну. А за окном с деревьев листья падают. А студенты замерли. Заворожил лицедей. Ждут. Что же случилось?

— А потом вдруг взглянул на плечо, там... картина, вечная сыновняя клятва: могильный холмик, крест и «Не забуду мать родную»... А я по непростительному для врача легкомыслию о матери спрашивал...

Ну, мне пора в операционную. Решено. Делаю под общим наркозом.

Операция прошла нормально, без осложнений, быстро.

Из наркоза ее тоже вывели быстро.

Домой я ушел спокойный.

А утром:

— … Давление у нее упало! Пульс почти не прощупывается.

Лежит такая же грузная, но все-таки чуть площе. Дышит тяжело.

Сделали трахеостомию. Переливали кровь в вену, в артерию... Реанимация по всему фронту, на полную силу...

Да-а! Все же восемьдесят пять лет!

Просят меня зайти к нему. Вызывает.

— Вы все ж под наркозом делали? Наши старые установки вас уже устроить не могут?

— Да. Я решил, что под наркозом безопаснее для нее.

— Эх, не слушаете вы нас. Все новомодные теорийки. А опыт-то наш, наша-то наука, что — уж не нужны? Науку всюду видите. А жизнь, опыт для вас ничто. Умничаете все без меры. Больше, чем надо. И все из-за вашего пренебрежения опытом нашим.

— Не от наркоза же это. Восемьдесят пять лет! Под местной ей бы еще хуже было.

— Не знаю, не знаю. У меня-то есть основания думать, что местное обезболивание лучше. А у вас сейчас нет никаких оснований. Так что уж лучше молчите.

Тут он, конечно, прав. У него есть основания.

А у меня?

И у меня, по-моему, есть.

1964 г.

Ночью надо спать. Это не секрет.

А в воскресенье — отдыхать. И это не новость.

Но люди почему-то ездят куда-то по ночам. В выходной день едят, ходят по магазинам, развлекаются. А болеют? И днем и ночью. Никакого перерыва.

Сегодня полупустое отделение. Выходной день. Сейчас вечер. Почти ночь. Но люди болеют.

Нас трое дежурных хирургов. Я смотрю тяжелых больных в послеоперационном отделении.

Первый больной уже, так сказать, на выходе. Он перенес тяжелую операцию по поводу рака желудка. Полгода назад у него был инфаркт. Однако все идет хорошо. Мне лишь нужно в порядке поощрения пощупать пульс и сказать, что все хорошо.

Второй больной оперирован по поводу кишечной непроходимости. Он еще очень тяжелый. На мои вопросы почти не отвечает. Однако лицо стало чуть круглее.

Мы с сестрой промыли ему желудок. Хочу оставить зонд в желудке. Просит пить, а ему нельзя. Если зонд будет в желудке, вся жидкость выливается по нему обратно. «Святая ложь» называется.

— А поворачиваться можно?

— Даже нужно. Вы полный — может быть воспаление легких. Поворачиваться обязательно нужно. И откашливаться обязательно нужно. Прижмите рану руками и кашляйте резкими толчками. Вот так, так. Правильно. Это очень важно.

— Тут форточку открывали. От этого тоже может быть воспаление.

— Свежий воздух лечит воспаление легких. Профессор Кисель — был такой детский врач, — он воспаления легких у детей лечил сквозняками. И хорошо лечил.

Угол рта скептически двинулся. Но возражать не стал. Махнул рукой, наверно. Конечно, глупо его сейчас воспитывать и революционизировать, когда ему совсем не до этого. Но мы всегда воспитываем, когда нашим подопечным не до этого.

В следующем боксе лежит благообразный старик. Борода. Усы. Густые волосы. Все с сильной проседью. На лице постоянная улыбка. Это священник. Он поступил к нам с жестоким аппендицитом. Была тяжелая операция. Тяжелый послеоперационный период. Дед стоически переносил все манипуляции. Иногда только не улыбался. Сейчас почти все время улыбается. Всех приветствует улыбкой. Некоторых благословляет. А иногда улыбка слабая, относительная улыбка.

Показывал нянечкам в фильмоскоп диафильм о своем доме, о своей поездке на курорт. Приговаривает все время:

— А травушка здесь зеленая-зеленая. Просто радостно.

— А это что?

— А это в Пятигорске я с прихожанами своими.

— Они что, тамошние?

— Нет, то прихожанки мои. Отсюда. Поехали со мной. У кого что болит. У кого колено. У кого локоток. У кого сердечко покалывает.

(Никогда не думал, что в русском языке столько «о».)

А прихожанки целый день сидят в раздевалке у нас. К девяти утра они приходят. И до самого вечера. Не старые. Даже не пожилые. Крепкие женщины.

Дед лежит, ест.

Обращаюсь с обычным вопросом: как самочувствие?

— Сегодня впервые, слава богу, поднялся. Сел. Ноги спустил с кроватки. Они мягонькие. Головушка кружилась. Вот не думал, что оно в таком виде будет. А вообще благодарствую. Сейчас поел. Скоро и спать, благословясь.

Прибежала сестра:

— Срочно в приемный покой.

— Что там?

—Да привезли женщину. Доцент из какого-то института.

— Не медик? Не дай господь. (Ишь, велико влияние церкви.)

— Нет. То ли химик, то ли физик.

— Ну пойдем. Обход после закончу.

Коридор пустой, темно-черный. Сестры у столов белыми пятнами. В конце золотится свет из операционной.

Женщина. Сравнительно молодая. Пожалуй, красивая. Рядом папка, мыло, паста зубная и книга — письма Ван-Гога. В больницу?! Я бы взял лучше «Три Мушкетера». Впрочем, они из одной компании. Люди «неэвклидова бытия».

Немного бледна. На губах остатки краски. Значит, перед отъездом из дому не подкрашивалась. А по всему обличью должна бы. Больно, наверно. Лежит спокойно. Не стонет. Не морщится. Не показывает свою болезнь. В ответ на приветствие улыбается.