Чтение онлайн

— Иди, сынок. Спасибо.

Груздев хорошо знал, что полковник не терпит фамильярности. Даже с ним, своим заместителем, несмотря на теплые, почти дружеские отношения, Муравьев так и не перешел на «ты», считая, что неуставные отношения: «будь другом», «сынки», «ты» — расшатывают дисциплину, основой которой была, есть и будет неукоснительная субординация. Конечно, Груздев мог бы сейчас ограничиться уставным: «можете быть свободны», но даже из уважения к командиру не хотел изменять себе.

Он уже и забыл, когда солдаты и молодые офицеры стали для него «сынками». Как-то незаметно, с годами «спасибо, брат» или «друг» перешло в «спасибо, сынок». За все годы службы Груздев ни разу не унизил солдата или младшего по чину офицера лобовым вопросом: «Как ваша фамилия?», изыскивая любую возможность узнать ее другим путем. Далеко не все офицеры полка разделяли его точку зрения, считая это замполитовской блажью. «Это не блажь, — доказывал Груздев, — а уважение человеческого достоинства. Когда вы идете к нужному вам человеку или к начальнику, вы же стараетесь заранее узнать его фамилию, а не спрашиваете, войдя в кабинет: "Как ваша фамилия, товарищ генерал?"»

На эту тему он не раз спорил с командиром. Анатолий Николаевич Муравьев был толковым инженером, из тех, для кого теория и практика неразрывны. Несуетливым, уравновешенным командиром, умеющим четко определять задачи и не дергать людей по-пустому. Не терял лица перед самым грозным начальством. За все эти качества офицеры полка уважали его, но не любили.

Груздев долго ломал голову, желая понять, отчего нет у командира душевного контакта даже с его ближайшими помощниками?

Сам Груздев высоко ценил командира и судил о нем вначале по себе. Для него отсутствие душевного контакта означало бы профессиональную катастрофу. Груздев тревожился за командира до тех пор, пока не понял однажды, что сам Муравьев совершенно не озабочен отношением к нему подчиненных. Все его мысли и чувства были отданы полку. Муравьев любил полк, как мастер любит слаженный, умный, работающий механизм, а не его отдельные детали. От деталей требовалось одно: быть всегда в рабочем состоянии. Каждое замечание на очередной проверке или учениях Муравьев принимал за личную обиду и долго помнил ее виновнику.

Пожалуй, единственным человеком в полку, с которым у командира установились дружеские отношения, был Груздев.

— Прошу, Владимир Лукьянович, — сказал Муравьев, открывая ключом дверь своего кабинета. — Прошу прощения, что задержал вас, но мне надо просмотреть еще кое-какие документы.

Груздев снял фуражку, привычным движением накинул ее на деревянный рожок стойки между книжным шкафом и окном и прошел к старому мягкому креслу сбоку от стола полковника.

Это кресло выглядело чужеродным в хирургической строгости кабинета, обставленного легкой светлой мебелью. Муравьев не терпел неряшливости ни в поведении, ни в одежде, ни в обстановке, но когда меняли мебель, приказал не трогать его, узнав, что это кресло в полку называлось «замполитовским» еще с поры, когда в этом кабинете был другой хозяин.

— Что хорошего привезли от начальства? — спросил Муравьев, усаживаясь за свой стол. — Как прошло совещание?

— На высшем уровне. В горячей дружеской обстановке, — сказал Владимир Лукьянович и начал искать по карманам пачку сигарет. Курил он редко, не больше одной-двух сигарет в день, да и то когда был сердит или взволнован.

Муравьев повернулся к нему вместе со стулом и приподнял в удивлении широкие темные брови.

— Что случилось? Были замечания?

— Замечания? Баня! Парная! Причем вместо мочалки — наждак. И драил меня этим наждаком самолично начальник Политотдела…

Груздев встал, пересел за длинный стол, приставленный торцом к письменному, сердито двинул к краю стопку свежих газет.

— Втык мы, конечно, заслужили. Вернее, я заслужил. Лозунги за лето повыгорели, плакаты слиняли. В ротных Ленинских комнатах многие материалы устарели. Надо менять. И срочно.

Муравьев нахмурился. В светло-серых глазах — а под темными бровями они казались еще светлее — появился ледок. Он помолчал, как обычно, когда бывал рассержен, чтобы сгоряча не обидеть человека ненужным словом, и спросил холодно:

— Почему до сих пор это не сделано?

В кабинете снова воцарилось молчание. Груздев закурил, обдумывая ответ, а Муравьев ждал. Он умел терпеливо ждать ответа, не путая подчиненных предположениями и дополнительными вопросами. Это качество в командире офицеры полка ценили высоко.

— Почему? — переспросил Груздев. — Да потому, что все силы брошены на выполнение главных задач, и вы это прекрасно знаете. Людей нет, а те что есть — два с половиной чертежника — заняты сверх головы. Ну, да не в этом суть. Мобилизуемся, поднатужимся и исправим недочет, как всегда.

— Надеюсь, — коротко сказал Муравьев и едва заметно улыбнулся. Губами. Но и в глазах растаял ледок.

Груздев подумал, что с плановым ремонтом понтонного парка все обстоит благополучно, если командиру не испортило настроение даже замечание политотдела. И сказал откровенно, как думалось:

— Опять залатаем, Анатолий Николаевич, вот что обидно. А пропаганда заплаток не терпит. Половинные меры, как правило, дают обратный результат.

— Что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Я мечтаю, чтобы вся часть: клуб, Ленинские комнаты, территория — были оформлены в одном стиле, связанные единым художественным решением, отражающим не только время и цели, но и именно нашу воинскую профессию.

— Согласен — это было бы неплохо. Но художник нам не положен по штату, и вы это прекрасно знаете.

Груздев невольно улыбнулся тому, как командир нарочито повторил его слова, но тут же встал и заходил по кабинету.

— То-то и оно. Кто-то когда-то не предусмотрел, и теперь тянется это упущение через десятилетия, несмотря на острейшую необходимость! Техническим навыкам, военной профессии солдат учат специалисты высокого класса. Хотя это, на мой взгляд, не так и сложно. Солдат нынче пошел грамотный, арифметике учить не надо… А наша задача будет посложней, чем у классных специалистов. Души человеческие — это непросто. Это воспитать из мальчишек мужчин, научить их любви и уважению к армии, к земле своей, и ненависти к тем, кому мы уже шестьдесят шесть лет поперек горла!

Муравьев кивнул, соглашаясь. Но и он, и Груздев понимали: как бы ни важна была проблема — здесь, в кабинете, ее не решить. Не в их власти. Поэтому, как всегда, придется «мобилизоваться и изыскать внутренние резервы».

— Есть у меня к вам разговор, Анатолий Николаевич, — сказал Груздев, круто меняя тему. — Хотелось бы предоставить отпуск одному солдату. Беда у него. Невесту замуж отдают.

— Не понял. Кто отдает?

— Родители. Парень из Таджикистана. Саид Тураев. Ремонтник. Я навел справки. Капитан Потехин дал ему отличную характеристику. И служит он год и четыре месяца. Думаю, надо пойти навстречу парню.

— А если он там натворит дел сгоряча?

В кабинет заглянул начальник штаба майор Черемшанов.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Входите, Сергей Сергеевич, — сказал Муравьев, — что у вас?

— Документы подписать на капитана Дименкова. Я завтра к девяти должен быть в Управлении, заодно и отвезу.

Груздев недовольно насупился. Разговор был прерван на самом ключевом месте и неизвестно, с каким настроением полковник вернется к нему. «Принесла нелегкая, — с досадой подумал он, — другого времени не было».