Чтение онлайн

— Вы понимаете обстановку, старший лейтенант Рокотов? — дымя самокруткой, спрашивала она низким голосом. — Вы же сами понимаете обстановку. Полки дивизии вступили в бой. А бои без раненых не обходятся. И потом — дети. Обмороженные, истощенные. Вы же сами понимаете.

— Сутки, всего сутки, товарищ военврач. А у вас можно хоть умыться, выспаться. Люди валятся с ног.

— Сейчас все валятся с ног, — угрюмо говорила военврач. И, неожиданно сменив тон, спросила участливо: — Ольга Рокотова не родственница вам?

— Жена.

Военврач удивленно глянула на Степана, бросила в траву окурок, тщательно затоптала его каблуком сапога, еще раз сверху вниз глянула на Степана и протянула руку.

— Глухих Степанида Захаровна, — представилась она, крепко стискивая ладонь Степана. — Ольга в операционной. Освободится — пришлю. Пока размещайте бойцов. Там у оврага в домике душевая.

— Я знаю, — ответил Степан.

— Кто нуждается в нашей помощи — милости прошу. — Степанида Захаровна зашагала к операционной так широко, что казалось, ее узкая юбка защитного цвета лопнет по швам.

Отправив бойцов в душевую, Степан сбежал по крутому откосу на дно оврага, где, омывая гладкие валуны, тихо журчала прозрачная речка. Он сел на бурый, нагретый солнцем камень. Степан бросал в реку камешки, следил, как сильное течение подхватывает их, и никак не мог унять волнения от предстоящей встречи с Ольгой.

— Степан! Боже мой, Степан!

Степан поднял голову. На краю оврага стояла она, машинально, привычными движениями развязывая тесемки медицинского халата.

Степан вскочил, секунду стоял как завороженный и затем бросился вверх.

Ольга никак не могла сдернуть с плеч халат. Ее волосы выбились из-под белой косынки, падали на глаза, и она каким-то особенно милым, знакомым движением отбрасывала их назад.

Они спустились к речке, сели на тот же бурый, нагретый солнцем камень.

— Трудно? — жадно разглядывая лицо жены, спросил Степан.

Ольга в ответ тяжело вздохнула.

— Что с Борисом?

— Не знаю, Степан. Ушел в разведку, и вот… Ничего не знаю! Что творится? Страдаем мы, но при чем дети? Ты мне скажи, при чем дети? Это какой-то кошмар. Я до сих пор не могу понять, как удалось спасти этих беззащитных крошек. Страшно, Степан. При чем такие, как наш Ванюшка? Где он? Что с ним? Вся душа изболелась. Борис все утешал меня. А я как взгляну вот на это… — Ольга торопливо расстегнула гимнастерку, достала из-за пазухи «испанку». Степан схватил ее, в смятении посмотрел на Ольгу, на «испанку» и с трудом выговорил:

— Ну что ж, это… это… забыть могли. Дарья Михайловна наверняка увезла Ванечку из Ростова. Вот доберешься в Сухуми, разыщешь. Там все же тыл, легче разыскать.

— Никуда я отсюда не уеду. Хватит, — сухо проговорила Ольга. — Я останусь в медсанбате в нашей дивизии. С отцом уже говорила. Упрямится, но я из дивизии не уйду. Какая я альпинистка, если уйду с гор, когда здесь такое началось?..

— А дети? Их сопровождать надо.

— Лейла будет сопровождать. Ей необходимо попасть в штаб армии по каким-то своим делам. Так что… Послушай, — неожиданно перевела разговор Ольга, — мог ведь Борис просто заблудиться? Не верю я, чтобы он мог погибнуть в этих горах.

— Кто знает, — ответил Степан. — Предэльбрусье Борис, конечно, хорошо знает. Но ведь сейчас не тридцать восьмой год. Война…

Борис очнулся от резкой боли в боку. Он открыл глаза и увидел в небе белые, очень нежные кучевые облака. Сильно хотелось пить. Борис попытался подняться, но сильный удар в бок свалил его на землю. Отдышавшись, он снова открыл глаза. Над ним склонился тот самый фельдфебель, который выиграл у него единоборство в полуразрушенном окопе.

Борис лежал возле блиндажа, примеченного им еще на рассвете. Вокруг толклись егеря. Фельдфебель с синеватой жилкой на лбу что-то им рассказывал, и егеря громко хохотали.

Произошло самое страшное, что только можно предположить, — плен! Командир, брат генерала Севидова, в плену. Впрочем, документов при нем никаких не было, и одет он был в штатскую альпинистскую одежду. Значит, можно выдать себя за другого…

К блиндажу подскакал всадник на гнедом красивом жеребце. Он легко спрыгнул с коня, о чем-то поговорил с фельдфебелем и быстрым шагом подошел к Борису. Всадник был в форме офицера горной дивизии «Эдельвейс». Он оглядел Бориса, уставился на его альпинистские ботинки с шипами и, улыбаясь, проговорил:

— Альпинист. Гут. Я есть также альпинист. Балканы. Крым. Ти есть Эльбрус. Гут. Ти, я коммен нах Эльбрус. Гут.

Борис пошевелился, попытался встать, но, вскрикнув от боли, тут же упал на землю.

— Это есть плёх, плёх, — приговаривал офицер, разглядывая рану на руке Бориса. — Лазарет. Лечийт, лечийт. Гут.

…Не по-раннему жарким утром машина после долгой тряской дороги бесшумно покатила по деревянному настилу моста. Немец-конвоир дремал, прижав обеими руками к щеке винтовку. Борис с трудом дотянулся до маленького окошка, вделанного в тент, и узнал Дон, речной вокзал, элеватор. Его везли в Ростов. На мгновение мелькнула мысль — бежать. Бежать сейчас же, пока дремлет гитлеровец. Но он тут же отогнал эту мысль. В другое время он махнул бы через перила моста — и поминай как звали. Но бежать, да еще вплавь, с изувеченной рукой, — безнадежно. Он не мог вспомнить, у кого из писателей вычитал: «Последнее, что покидает человека в жизни, — это надежда».

Борис все смотрел в оконце, с трудом узнавал знакомые улицы.

Уцелевших домов теперь было гораздо меньше. А он ведь совсем недавно был здесь с Ольгой, шел по этим улицам. И тогда было много разрушенных домов и едкий дым поднимался из развалин, но тогда по улицам ходили советские солдаты и проезжали советские автомашины. Кажется, вечность прошла с тех пор, как он шел с Ольгой в родной переулок Володарского, а по сути, и месяца не прошло.

Машина шла по Ворошиловскому проспекту. Миновав кладбище и Андреевскую рощу, проскочила Турмалиновскую Балку и остановилась у зеленых ворот. Борис узнал строения за красным забором — до войны здесь было Ростовское артиллерийское училище. Теперь размещался лазарет для раненых военнопленных. Лазарет был окружен глубоким рвом, обнесенным в три ряда колючей проволокой.

Пленных размещали в длинных грязных бараках, построенных на широком плацу бывшего училища.

Бориса Севидова поместили в барак для тяжелораненых военнопленных. Это было огромное помещение с ровными рядами нар, выстроенных в три яруса, плотно набитое людьми. Крыша барака протекала, и под ногами хлюпала грязь.

В барак вошел военнопленный с большим ведром.

— Налетай, архаровцы! — крикнул он и принялся разливать по котелкам вонючую похлебку. В пленном Севидов с удивлением узнал Петра Дерибаса, казака из станицы Кочетовской, несмотря на то что у Дерибаса уже не было его пышных, буденновских усов. Теперь на его лице необычно выпячивались скулы. Без усов Петр был похож скорее на калмыка, чем на своего предполагаемого предка Дона Йозе Де Рибаса — основателя Одессы. Бориса насторожило, что Дерибас находится в лазарете, видимо, на каком-то привилегированном положении. Иначе немцы не доверили бы ему раздавать пищу.