Чтение онлайн

Феодосий Николаевич Ташлык приходил теперь к Севидову ежедневно. Все дни Борис присматривался к хирургу Феодосий Николаевич почти не разговаривал. Молча сделав свое дело, он укладывал в саквояж инструмент и, не глядя на Бориса, уходил.

Из скупых его слов Борис узнал лишь, что Ташлык, молдаванин по национальности, до сорокового года имел в Кишиневе частную клинику. С приходом в Бессарабию Красной Армии и вплоть до начала войны продолжал заведовать бывшей своей клиникой. В сорок первом отступал вместе с советскими войсками. Руководил хирургическим отделением в одном из армейских госпиталей. В мае сорок второго года под Харьковом попал в плен, — после авианалета не мог бросить раненых.

Борис искал любой повод, чтобы вызвать Ташлыка на откровенность. Но Феодосий Николаевич всякий раз прикидывался непонимающим и старался говорить лишь о том, что касалось здоровья Бориса. И все же Севидов однажды задал хирургу, как говорится, вопрос в лоб:

— Скажите, Феодосий Николаевич, почему вам немцы разрешают медицинскую практику? Ведь вы — военнопленный. А я слышал, что гитлеровцы, если среди военнопленных попадаются врачи, под страхом расстрела запрещают им оказывать помощь товарищам.

Ташлык, склонившись над своим саквояжем, долго не поднимал головы, потом глянул из-под лохматых бровей на Бориса как-то цепко и далеко не дружелюбно и хмуро ответил:

— Лагерное начальство приказывает мне лечить только тех, кто не безнадежен… не безнадежен для немцев. Таких не только разрешают лечить, но даже приказывают. — И, помолчав, добавил: — Вот как вас.

Борис, горько усмехнувшись, спросил:

— А без приказа вы не стали бы меня лечить?

— Не знаю, — пожал плечами Ташлык. — Я врач, а в лазарете очень мало врачей. Почти нет медикаментов. Больные и раненые гибнут ежедневно десятками. И какие люди!..

— А тут приходится возиться с моей персоной, — в тон ему проговорил Севидов.

— Если хотите… да.

— Но вы меня мало знаете.

— Да, мало, — согласился Ташлык. — Но я вижу, немцы делают на вас ставку. Я, правда, не знаю причины такой опеки, но то, что немцы хотят от вас чего-то гораздо большего, чем от других военнопленных, это и козе ясно. Возможно, надеются использовать ваше родство с генералом Севидовым.

— Эх, Феодосий Николаевич, Феодосий Николаевич, — грустно улыбнулся Борис, — все это действительно, как вы говорите, и козе ясно. Но я никакой не Севидов. Я — Семен Ручьев. Это так, и я буду на том стоять даже под угрозой виселицы.

— Умереть никогда не поздно… В любом положении надо искать возможность для борьбы, господин Ручьев, а не для смерти.

— Искать, — усмехнулся Борис — Вы сами видите, что я огражден от мира не только колючей проволокой, но и этими четырьмя стенами.

— И за колючей проволокой можно найти возможность. У вас есть в лазарете знакомые? Ну, может быть, сослуживцы?

— Вы сами знаете — Петр Дерибас и… Рябченко, — ответил Борис и внутренне вдруг засомневался: стоило ли так откровенничать с хирургом? Ведь откровенничает только он, Ташлык до сих пор ничего о себе нового не сказал.

Феодосий Николаевич, видимо, это почувствовал. Он долгим взглядом посмотрел на Бориса и впервые за все дни их знакомства улыбнулся. Но тут же резко погасил улыбку и сказал серьезно:

— Рябченко я не знаю, а Дерибас… Именно он упорно доказывает майору Ланге, что вы старший лейтенант Севидов, брат генерала Севидова. Он и мне говорил, что знает вас много лет.

— Чушь!

— Не знаю, не знаю. Попробуйте убедить в этом Дерибаса. Как бы ни было, а встретиться вам с ним необходимо.

— Но каким образом? Я нахожусь словно в камере-одиночке. Кроме вас и Ланге, да еще этого рябого подонка Кутипова, никого не вижу.

— Дерибас пользуется доверием у Ланге и у господина Кутипова. Майору будет выгодно, если Дерибас станет вас посещать. — Уже прощаясь, Феодосий Николаевич пообещал: — Я позабочусь о том, чтобы Дерибас зашел к вам.

…В тот же день в комнату Севидова пришел Петр Дерибас. Он, как всегда, не унывал, выглядел бодрым. На голове его вместо лагерного берета была невесть откуда взятая выгоревшая узбекская тюбетейка. Он как-то смешно приподнял ее двумя пальцами, галантно раскланялся.

— Как поживаете, господин Севидов? — официальным тоном поинтересовался Дерибас. — Надеюсь, вас не обижают?

Борис насторожился.

— Ты чего это фиглярничаешь? — спросил он.

— Что вы сказали? Не понимаю я слов таких заковыристых.

— Кривляешься к чему? Словно шут на ярмарке.

— Так, так, — продолжал в том же духе Дерибас, разглядывая комнату. — Устроились дюже хорошо. А как рука? Чи добре вас лечит Феодосий Николаевич?

— Не знал я, Дерибас, что ты такой подонок. Ведь я все равно не признаюсь, а тебя за вранье немцы повесят, и правильно сделают.

Дерибас снял тюбетейку, подошел к Севидову.

— Балда ты, Борис, как есть балда, хочь и командирское звание имеешь.

— Я ведь и одной здоровой рукой могу дать по шее, — приподнялся Борис.

— Да не серчай ты, не до того теперь, — отмахнулся Дерибас — Я ж то для куражу кривляюсь. Ты слухай и соображай. Фрицы ж не дураки, все одно дознаются, кто ты есть такой. Тобой сам капитан Оберлендер занялся. Он зачем-то всех пленных альпинистов на особый учет берет. Задание у него такое от большого начальства.

— Откуда ты все это знаешь? — насторожился Борис.

Дерибас заговорщицки подмигнул Борису, надел тюбетейку, прихлопнул ладонью по макушке.

— Есть у меня тут один корешок — писарь канцелярии. Паскуда добрая, но со мной корешует. И кончай баланду травить. Только зазря время теряем, не пытай меня вопросами до поры. Оберлендер и начальник лазарета Ланге связаны с немцами, которые до войны на Кавказе были. Потому и интересуются альпинистами. А ты сам мне рассказывал в Кочетовке, шо с немцами в горы ходил, фотографии с ихними харями показывал. Чи забыл? Оберлендер не дурак — все раскопает, и карточки те отыщет, и фрицев тех, с которыми ты хлеб-соль делил на Кавказе. Только ж я этих дюже хитрых фрицев трохи опередил, наперед объявил, кто ты есть такой. Нехай теперь лечат и цацкаются с тобой, а мы покуда будем мозгой шурупить.