Чтение онлайн

— Какая есть. Кстати, мое предложение, что нам, партийным работникам, надо идти к труженикам, устанавливать с ними контакты, знать их мнение решительно обо всех сторонах нашей действительности, — в русле того, что нам советует Москва.

Сидор Григорьевич непроизвольно поморщился:

— Разве можно равнять свое, доморощенное, с тем, что рождается там? Сама мысль об этом полна кощунства.

— Но почему? Здесь, в стенах этого здания, люди, которых вы знаете, выносили мысль, что периферия в наше время — это не местоположение, а уровень мышления. Там, где в цене мысль и творчество, нет и не может быть периферии.

— Занятно вы рассуждаете. Чего же, по-вашему, нам более всего недостает??

— Инициативы. Идеи кружат в воздухе. Ими можно засеять необозримые пространства, пожать невиданный урожай. А мы проходим мимо. И препятствует этому система должностных окладов. Она не предусматривает вознаграждения за инициативу.

— Идеи-то нематериальны.

— Кто вам это сказал? В руках одного человека ценная идея, возможно, и бесплотна. А в руках общества?

— Жизнь никогда не ставила перед вами вопрос, что лучше — поделиться своими мыслями о хлебе насущном или попридержать их при себе? — спросил Сидор Григорьевич.

— Вас понял. Очень часто мою откровенность воспринимают как исповедь недалекого человека. Это влечет за собой неприятности, портит отношения. Но этой линии поведения я не изменял. Мне нравится говорить то, что думаю. Кое-кому нравятся лесть и угодничество. Откровенность сближает людей, лесть разъединяет.

— И вы никогда не извлекали из чужой откровенности какой-либо выгоды?

— Сознательно — нет. Непроизвольно это могло случиться, допускаю. Но по самым незначительным мелочам, таким мелочам, которые и в памяти не отложились.

— Давно, еще до войны, я в техникуме учился, а обедать ходил в столовую завода, на котором работал до техникума. Голодно тогда было. А сторож перестал пускать. Не положено! Я и заявляю ему: «С таким значком, как у меня, велено пускать!» Голос у меня уже зычный был. Сторож взбрыкнул, обложил непечатными словами, и про значок тоже в этом нездоровом духе упомянул. Я озлился. «Ты, таракан, знаешь, кому слова свои нехорошие адресуешь? — заорал я. — Ты посмотри, кто на моем значке изображен! И ты, контрик, этого человека оскорблениями обсыпаешь! Можешь не открывать. Но я сейчас пойду и доложу о твоем неуважении к вождю». Дверь приоткрылась, и высунулась неопрятная голова. Вылупила бесцветные глаза на меня, потом на значок. Агрессивность мгновенно покинула стража заводских ворот, губы дрогнули. «Не извольте, не извольте! — зашептал он, поглаживая меня по ладони, которой я тыкал значок ему в нос — Пройдите, пожалуйста, товарищ молодой! И хоть каждый день. Мы вас всегда, с нашим превеликим…» Вся сцена заняла не больше минуты. Я грубо шантажировал человека, который был прав по существу, делал то, что ему велели, но при этом чуть-чуть злоупотреблял данной ему властью. И я своего добился.

— Вы и потом пользовались этой столовой?

— Конечно.

— И… вам не было стыдно? И вы бы… действительно доложили, если бы сторож снова захлопнул дверь?

— Не знаю. Но вас интересует, смог ли бы я. Смог бы. Человек в споре со мной допустил оплошность, я ею воспользовался — все в пределах правил. Не все места под солнцем свободны, лучшие из них давно заняты. А жалость, сострадание продвижению вперед и наверх не способствуют.

Ракитин подумал, что никогда не кляузничал, не ставил подножек, не писал анонимных наветов. Это оружие не для него, и он к нему не прикасался.

— Тогда другое время было, тогда друг с другом не миндальничали. Сейчас, если я сгною тысячу тонн овощей, это назовут халатностью, и в худшем случае меня прогонят. Тогда же это связали бы с симпатиями к классовому врагу. То было время суровой ответственности.

— Истинный порядок — все же дитя сознательности, но не принуждения, — сказал Ракитин. — И огромное большинство соблюдает его не под угрозой репрессий.

— Отбросим крайности, оставим себе золотую середину. А кто ее нам обозначит?

— Закон, наверное.

— Я уже обратил внимание на вашу любовь к обобщениям. Некоторые из них только выигрывают, если их держать при себе.

— Разрешите, Сидор Григорьевич, поинтересоваться: тот заводской охранник, что в вашем присутствии произнес охальные слова, совершил ли что-нибудь противозаконное? Пропуска-то у вас не было. Зачем же вы слова сторожа, адресованные вам, так повернули, словно они порочили кого-то еще? Старик осаживал вас за настырность, которая ему не нравилась. Он сразу понял, что вы побежите куда надо и свою угрозу исполните. И стушевался, залебезил: «Не извольте… пожалуйста… Да хоть всю жизнь!» Этими словами он не себя унизил, а вам оценку дал.

— Ладно, — сказал Сидор Григорьевич, серея лицом. — Ладно! — рыкнул он, но не привел Ракитина в трепет. — А я-то, пень осиновый, руку протягиваю! Ладно же!

Отчимов опять напомнил о себе буфетчице, но на сей раз заказал только один стакан чая. И пил его демонстративно долго. А Николай Петрович писал себе и писал. Гудел, разливая прохладу, бакинский, не знающий устали кондиционер. Гудел и напоминал всем и каждому, что к мировому уровню можно прийти прозаически просто — путем закупки завода и технологии. Николай Петрович старательно выводил:

о создании на мебельной фабрике цеха, выполняющего заказы населения;

о недостаточной борьбе со спекуляцией дефицитными товарами и лекарствами;

о создании на молокозаводе технологической линии по производству мороженого;

о чрезмерной пышности свадеб, поминок и других обрядов;

о слабости атеистической пропаганды.

Еще Николай Петрович выписал:

не все работники горкома партии знают дорогу в первичные партийные организации;

операторы автозаправочных станций в корыстных целях смешивают бензин разных марок;

городскому рынку совместно с горторгом и гортрансагентством следует организовать подвоз в Чиройлиер сельскохозяйственных продуктов, выращенных рабочими целинных совхозов на их приусадебных участках;

экономическую учебу трудящихся вести на материалах сегодняшнего дня.

Ракитина удивил диапазон критики. Но все предложения были продиктованы жизнью, не чьим-то честолюбием. Нужды тысяч людей стояли за ними. Николай Петрович хорошо знал, что такое невнимание к людям. Эта зараза из самых трудноустранимых. От единичных вспышек болезни до эпидемии может пройти совсем мало времени.