Чтение онлайн

— Я, простофиля, на Шоиру все валил. О бабу, мол, споткнулся! А это вы волну подняли. Разок прошвырнулись по цехам, углядели, что по углам не метено, и на меня, на меня! О вашей первой зацепочке скажите! Чтобы я на новом месте умнее был.

— Бездеятельность партийной организации. Равнодушный секретарь. Кстати, Сычеву в секретари вы рекомендовали.

— И товарищ Отчимов. Запомните, пожалуйста: и товарищ Отчимов. Да, мне нужен был такой секретарь. Поменьше прыти, побольше тишины. А Махкамова и об ордене раззвонила? Теперь в ваших глазах я полнейшее ничтожество.

Супруга Инжирчика, неслышно ступая, внесла ляган с бараниной и овощами. Саид Пулатович повелительным взглядом указал ей на дверь и от лягана с аппетитным мясом отмахнулся жестом крайнего пренебрежения. Она моментально его поняла и уплыла за портьеры, не поколебав воздуха.

— Вы не против, если мы нарушим ритуал? Мне, например, не до еды, а мои желания для меня закон. Недобрый вы человек. Аппетита лишили меня, спокойствия. Но, заметьте, я не лезу к вам с кулаками. Я приемлю вас таким, какой вы есть. Почему бы и вам не поступать так же? Элиту не отталкивать надо. Входите в наш круг и живите себе припеваючи.

— Вы элита? — безмерно удивился Николай Петрович.

— Да, а что?

— Папа многое предусмотрел. Еще в институте вас приняли в партию. Единственного на всем курсе.

— Копайте, копайте… себе на голову! Но вот вам свеженький примерчик. Внучка Отчимова учится с моим братом. На втором курсе юрфака стала кандидатом в члены КПСС. Продолжайте, пожалуйста!

— А вы не сбивайте меня. На низовых инженерных должностях вас долго не держали. Три, четыре месяца — и повышение. Директор вы теперь. Но это все равно что пустить в обращение деньги, не покрыв их товарной массой. Вы обесценили занимаемые вами должности.

— Вы так считаете? — удивился Саид Пулатович. — Вы первый так ставите вопрос. А помощники на что, специалисты?

— Если бы вы догадались иметь толковых помощников!

— Тут я промахнулся, самоуверенность подвела. Скажите, избрание Махкамовой секретарем — ваше дело? Вы ее разглядели? И все это безвозмездно?

— Почему же безвозмездно? Ни вы так не поступаете, ни я. У меня, например, осталось чувство исполненного долга.

— Вы что, не от мира сего? Не верю я вам. То, о чем вы разглагольствуете, для меня никакой ценности не представляет. Мой опыт говорит: чепуха все это, чушь несусветная, красное словцо, которое маскирует затаенное. Если вы думаете, что какой-то инструкторишко заезжий возьмет надо мной верх, так это у вас идет от полной оторванности от действительности. Но вы не кончили, а я не дослушал. Что вы предлагаете?

— Оглядеться вокруг себя предлагаю. Отец отцом. Но и сами вы должны собой что-то представлять…

— Я — Валиев, и в этом моя сила. Но мне понравилось ваше: «Оглядись вокруг себя». Образно, может стать поговоркой. Переоценкой ценностей пусть занимаются другие, те, у кого кишка тонка. О вас в городе уже нехорошее говорят. Откровенности какой-то требуете, нервозность создаете.

— Разве это так, Саид Пулатович? Вы до меня здесь наспотыкались, несостоятельность ваша всем глаза колет. Я с вами о чем сейчас говорю? О вас, о вашем завтрашнем дне. Элита! Позабудьте это слово. У нас давно равноправие, равенство граждан. Кто же позволит вам новые неравенства создать?

— Ой ли? — сказал Инжирчик и сладко прищурился.

Ракитин пожал плечами.

— Ой ли? — повторил Валиев. — Ну, ладно. Ведь так и должно быть по всем вашим теориям, с которыми вы идете от победы к победе. Но подведем черту под нашей затянувшейся встречей. Не кажется ли вам, что она нелепа? Чего вы добились? Сотрясения воздуха, и больше ничего. Я останусь таким, какой есть. Не приставайте ко мне со своими наставлениями. Я знать вас не хочу. Это сейчас я с вами разговариваю, потому что вы в доме моем. Наглость-то какая — заявиться без приглашения и качать права! Еще раз позволите себе что-нибудь такое… Вот вам полная ясность, гражданин правдоискатель! Не смею вас задерживать!

Саид Пулатович поднялся, проконвоировал гостя через комнаты, через сад и запер за ним калитку. Его упругие шаги прошуршали и угасли в непроницаемом мраке. Но ощущение угрозы еще долго витало в воздухе. «Итак, я не обучен правилам хорошего тона! — сказал себе Николай Петрович. — Меня не звали, а я пришел и пугаю. А ты, пенкосниматель, каким правилам обучен?» Ракитин почувствовал неудовлетворенность, почти бессилие. Он встретил упорное, обдуманное противодействие и не достиг цели. Такое произошло впервые за время работы в Чиройлиере. Да, если исключить взаимоотношения с Отчимовым, все у него шло слишком уж гладко. «Валиев не желает извлечь урок, — подумал он. — По его логике — сорвалось здесь, получится в другом месте. А по моей логике — и в другом месте сорвется». Неужто ничто не дрогнуло в циничной душе Инжирчика? Ничто? Еще как дрогнуло, еще как заколебалось! Вот и о смене вывески приходится беспокоиться. Николай Петрович знал, каким будет следующий его шаг. Он подготовит записку с фактами аморального поведения Валиева.

Я никак не мог свыкнуться со своим новым положением. Не трудности быта, не убогое жилище тяготили меня. День за днем накапливалась тоска по тому, что осталось в Ташкенте. По Даше, по ее переливчатому смеху. По улицам, на которых промелькнуло детство. Накапливаясь, тоска окрашивалась в черный цвет. И я становился несправедлив к Кате.

Мать обмолвилась в письме: «Даша сказала: «Бабуля, заверни меня в бандероль, я хочу к папе». Я не знал куда деть себя. Я был близок к тому, чтобы сообщить Рае, что вернусь к ней. Я говорил себе, что всегда до конца дней своих буду стыдиться этого поступка. Катя чувствовала трещину между нами и очень страдала. Она все делала для того, чтобы наша жизнь наладилась. Мечтала о ребенке. Завидовала всем беременным, которых встречала на улице.

Моя холодность больно ее ранила. Ее оскорбляла крепнущая во мне уверенность в том, что я допустил ошибку. Она видела, что письма матери взвинчивают и накручивают меня. Но, как человек умный, понимала, что мне нужно время, чтобы преодолеть все это. Скрепя сердце она говорила: «Поступай как знаешь». И, пряча душевную боль, терпеливо ждала перемен к лучшему.

В июле было еще не так сиротливо. А в следующие месяцы стало похуже. Пришла навязчивая мысль, чтобы Катя уехала. Тогда все образуется, говорил я себе. Надо только, чтобы она уехала. Я не говорил Кате об этом своем желании, но она догадывалась.

Однажды она, вопреки обычаю, не встретила меня у ворот. Дочь Ксении Наденька взяла меня за руку, робко заглянула в глаза и сообщила:

— Дядя Коля, а тетя Катя плакала.

У Кати было красное лицо.

— Ты ждешь, чтобы я уехала, — сказала она. — Но ты этого не дождешься. Я не доставлю тебе такого удовольствия. Я не привыкла оставаться ни с чем. Если бы ты представлял, что ты значишь в моей жизни, ты бы не желал моего отъезда.

Она рыдала горько и долго. Я понял, что на свете нет ничего печальнее женских слез. Наконец она выплакалась и легла в постель. Но далеко за полночь порывисто обняла меня.