Чтение онлайн

— Знаешь, почему они все мразь? — говорил Будинас, помешивая что-то в кастрюльке. — Потому что они не понимают, что такое книга! Писатель, — какой бы ни был! — с детства мне казался высшим существом. А тут из их говна лепят мемуары, а им насрать. Что им жизнь, что им смерть! Им насрать на то, что после них останутся не лозунги и не речи, а только эта самая книга, которую за них сделал я!

Он как прежде распалял себя собственными словами и задыхался от негодования. Отойдя от бизнеса, Будинас — не редактировал! — переписывал книги оппозиционных политиков, и от этого его отношение к оппозиции не становилось лучше.

Он продолжал говорить, сливая в раковину воду из кастрюльки с овощами. Потом, успокоившись, неторопливо их ел, а я читал рукопись его еще сырого романа «Давайте, девочки!» В какой-то момент мне вдруг показалось, что я совсем его не знаю Будинаса, что все эти годы им двигало не только тщеславие и желание самореализоваться, а — страшно сказать! — любовь. Такое соседство казалось невозможным. Я украдкой покосился на него и вздрогнул от неожиданности: передо мной сидел прежний бородатый Будильник, не дававший впасть в спячку не только близким, но и всем тем, кто встречался на его пути. И в тарелке у него лежал сочащийся кровью шницель. Он поймал мой удивленный взгляд и с каким-то новым знанием подмигнул в ответ.

Первая встреча с Евгением Доминиковичем закончилась тем, что мы слегка поцапались.

Дело было тихим майским вечером. В доме творчества писателей «Ислочь» проходила конференция. После ужина группа журналистов отправилась на прогулку. И тут Будинас начал объяснять, почему на предстоящих президентских выборах (шел 1994 год) нужно поддержать премьера Вячеслава Кебича: это, мол, единственный шанс не допустить к власти Александра Лукашенко.

Надо сказать, что Кебич тогда в демократических кругах был крайне непопулярен, а вот Лукашенко мало кто воспринимал всерьез: считалось, что экс-директор совхоза — меньшее зло. Посему точка зрения Будинаса была непонятна, но он аргументировал свою позицию столь вдохновенно, что присутствующие внимали ему, поддакивая.

Я, в силу отсутствия в тот вечер настроения спорить на политические темы, помалкивал, однако, с крайне скептическим выражением лица, на что Будинас обратил внимание. И решил втянуть меня в дискуссию. Сам нарвался.

— Вы говорите полную ерунду, — заявил я. После чего изложил все, что думал, по поводу Кебича.

Будинас, явно не ожидавший отпора в столь резкой форме, заинтересовался. Так и познакомились.

Осенью 2002 года у Евгения Доминиковича появилась идея издавать общенациональную газету... под «крышей» БГУ Университет тогда возглавлял Александр Козулин, с которым Будинас приятельствовал.

Когда Евгений Доминикович предложил поучаствовать в этой авантюре, я пожал плечами: понятно, что участие в подцензурном проекте меня не привлекало. Но Будинас заверил, что он сумеет всем объяснить: газета должна быть независимой, без славословий в адрес властей и замалчивания острых тем.

Козулину эта идея понравилась, и он занялся поиском денег под проект. В тот момент политические планы Александра Владиславовича в общем-то были уже ясны. Поэтому газета могла оказаться ему очень кстати.

Мы занялись разработкой концепции. Раз за разом в «мастерской» Будинаса проходили совещания, которые порой затягивались на 5-6 часов. И поначалу дело двигалось довольно весело.

Но скоро проект начал буксовать: больно уж разными оказались наши с Будинасом представления о современной газете. Евгений Доминикович жил еще теми временами, когда, по его собственному признанию, журналисты писали по одной статье в месяц, доводя ее чуть ли не до эталонного уровня. Я же пытался объяснить, что ныне мерки совсем иные, но натыкался на стену непонимания. И так по целому списку вопросов.

Закончилось тем, что из проекта я ушел. А спустя пару месяцев он и вовсе накрылся, поскольку у Козулина появились серьезные проблемы, и ему стало не до газеты.

Получилось, что мы с Будинасом разругались вдрызг на пустом месте. А жаль...

Очень хорошо помню, что я почувствовал, когда впервые познакомился с Будинасом: мне сразу захотелось дать ему по морде.

Хотя нет — вру! — захотелось мне этого не сразу, а часа через полтора после первого рукопожатия и взаимных расшаркиваний. Я как раз заканчивал работу над своим очередным фильмом, а он пришел в мою монтажную со сценарием. Мы пожали друг другу руки, и он нахально уселся в мое кресло -у него был особый нюх на то, куда надо сесть, чтобы занять позицию главного начальника.

Это я стерпел.

Он тут же прихватил мою зажигалку, раскурил трубку и стал объяснять, как надо снимать документальное кино.

Это был верх наглости. Я начинал кипеть.

Но как поступить? Объяснить, что я не нуждаюсь в его лекциях? Сказать, что эта картина у него первая, а я уже снял несколько не самых плохих фильмов?

В общем, я тут же запротестовал, но это вызвало в нем дикую ярость.

Любому, кто хоть раз видел Будинаса в ярости, абсолютно понятно, что перебивать его — опасно для жизни.

Пришлось слушать. Точь-в-точь, как в анекдоте: если не можете ничего предпринять, то расслабьтесь и получайте удовольствие.

Я расслабился.

Лекцию о том, как надо снимать кино, он читал все последующие без малого двадцать пять лет.

Как я это выдерживал? Поначалу с трудом, потом стало легче.

Дело в том, что со временем я понял, что лекцию он читает не мне, а самому себе. У него был такой способ мышления — он думал словами, произнесенными вслух. И наблюдать за этим процессом было очень интересно.

К тому же, он часто отвлекался от основной темы и перескакивал на истории из жизни. Вот тогда-то и начиналось самое увлекательное.

Признаюсь, слушал я его, открыв рот.

Возможно, он врал. Но, во-первых, писатели не врут, а фантазируют, а, во-вторых, я в его истории охотно верю, потому что из них складывалась удивительная картина его молодости, по сути — флибустьерской — точь-в-точь такой, как пелось в его любимой песне о поднимающей паруса бригантине.

Их было множество, этих историй, и из них из всех Будинас неизменно делал вполне определенные выводы, и к тому времени, когда мы с ним познакомились, стал, по мнению многих, абсолютно аморальным типом.