Чтение онлайн

В итоге перед нами поставили вопрос ребром: или, или. Мандриченко, наш идеолог, уступил. Он объяснил это тем, что тысячи людей из-за нашего упрямства останутся без денег. Я был в корне не согласен. И это привело нас к страшной драке. Я на всю жизнь запомнил фразу Валерки Хатькина, начальника автоколонны, когда он вбежал ко мне и закричал:

— Комиссар, заводим бульдозеры и сносим к ебени матери этот Светлый!

Даже до такого доходило.

Мы бросили все силы, чтобы к новому году сдать эти дома. А в конце декабря у нас вышла из строя электростанция. На улице минус пятьдесят, кабель из Пунги так и не провели. Мы перешли на аварийную, но она тоже вышла из строя. Через тридцать минут в домах начали лопаться трубы. «Комарик» (наше кафе) был весь на электричестве — мы остались без еды. На складе, как гранаты, взрывались банки, бутылки. В домах минус восемнадцать.

Среди рабочих пошел слух о том, что у начальства в вагончиках тепло. Поэтому нам пришлось спать с приоткрытыми дверьми. Нас прибили бы, если бы мы не продемонстрировали, что у нас настолько холодно, что даже дверь закрывать не надо.

Спали в унтах, зипунах, шапках, наверх одеяла. Кусок колбасы клали за пазуху, а утром, когда ели, все равно внутри был ледяной слой. Пить не могли, нужно было на костре растапливать воду, но при сильном ветре это было невозможно. Ели ледяной хлеб. Началась катастрофа.

Наш главбух, которому нужно было выдавать зарплату, не мог писать, потому что чернила в ручке замерзали. У нас было несколько бочек сала, мы сделали плошки, туда клали сало, какую-нибудь тряпочку, поджигали — и таким образом он обогревал ручку.

Мы дали телеграмму Кортунову, министру газовой промышленности, по аварийной рации: «просим помощи, ситуация критическая, аварийная». Буквально на следующий день из Москвы прилетел вертолет МИ-6 с электростанцией.

С этого начался наш развал. Наши романтические идеи стремительно сокрушались. У нас сухой закон, а все пьют одеколон, у нас правое дело, железный принцип, а вместо этого приходится сдавать недоделанные дома.

Все это закончилось реальным побоищем, в которое были вовлечены практически все. Меня как-то скрутили и я, вырываясь и увидев главного инженера Игольникова, прокричал ему:

— Жидовская морда!..

Недавно он у меня спрашивал, почему я так его назвал. Он прекрасно осведомлен, что я не антисемит, а я точно знаю, что он никакого отношения к иудеям не имеет. Просто страсти накалились до такой степени, что выплеск происходил невероятный и непредсказуемый...

Мне бы друзей таких, как те мои враги!

Однажды во время интервью меня спросили, как я отношусь к бытовым удобствам и могу ли поесть селедку с газеты. Про быт — это отдельная история. А вот про селедку...

Журналистке я ответил, что, слава богу, научился прислушиваться к себе и понимать, что же я на самом деле люблю. Есть блюда, которыми я потрясаю гостей, и потом весь вечер они только об этом и говорят, но больше всего на свете я люблю простые вещи: картошку с молоком, манную кашу, кильку в томатном соусе...

Одно из моих самых любимых блюд с детства — огурец, разрезанный вдоль и посыпанный солью, с куском черного литовского хлеба. А если еще и сало — так это уже роскошный обед! В моем детстве хлеба-то мало было, и соль редко выступала в качестве гастрономической приправы. Когда в Вильнюсе мы лазили воровать огурцы на соседские огороды, то снимали рубашки, рукавами обвязывали их вокруг пояса и таким образом сзади прикрывались, чтобы заряд соли, который нам доставался, был не так ощутим. Но все равно приходилось потом долго сидеть на бочке с водой, скулить и отмачивать.

Я привык к овощам, зелени в строгой и определенной последовательности. Первым приходилось есть суп из крапивы, потому что крапива весной вырастает раньше всего. Потом шел щавелевый суп, он и до сих пор из первых блюд мой самый любимый — настоящий, с покрошенным яйцом и сметаной. Потом наступала пора молодой картошки...

Моя мать родилась в Вербалисе — это небольшой городок в зоне оседлости на тогдашней границе Литвы, Германии и Польши. В этом провинциальном городке замуж выходили рано, примерно в пятнадцать лет. Так вот достойная невеста к пятнадцати годам была обязана знать языки, уметь шить и готовить. Моя мать совершенно свободно владела, помимо литовского, еще русским, еврейским (как его тогда называли, не деля на иврит и идиш), немецким, польским, не замечая перехода с одного языка на другой. Еще она превосходно знала все пять кухонь. Она умела приготовить из селедки двадцать восемь блюд. Из одной свиной головы она накрывала шикарный стол, чем мы с радостью пользовались, когда начались знаменитые складчины.

Мои друзья больше всего любили собираться у нас, потому что получалось дешево и вкусно. Собранные деньги мы расходовали только на поддачу, потому что закуски мама делала буквально из ничего. И она действительно знала, что такое настоящий форшмак или селедка под шубой. Для нее тонкости имели огромное значение. Она понимала различия: что такое украинский борщ, а что такое малороссийский или литовский борщ. Это совершенно разные блюда! Впервые оказавшись в Германии, я пообещал немецким друзьям (выходцам из Литвы) приготовить наш любимый литовский борщ. В магазине я был потрясен — среди тысячи наименований я нашел набор для литовского борща, в котором обнаружил даже копченую свиную шкурку, без которой литовский борщ немыслим.

В детстве я был чудовищно избалован сладостями — не из-за особого достатка, а из-за того, что, когда моего отца репрессировали, мать была вынуждена устроиться работать на только что открывшуюся в Вильнюсе кондитерскую фабрику. Она проработала там полтора или два года, и я прошел с фабрикой весь путь ее становления. Мы начали с «Золотого ключика», и теперь эти конфеты я могу есть только в исключительных случаях, и то под воздействием ностальгических воспоминаний, потому что в четвертом классе я объелся ими почти до смерти. Потом появились конфеты «Школьник». Мои пристрастия к сладостям менялись по мере того, как фабрика набирала мощность, расширяя ассортимент, поднимаясь до «Медного всадника» с ликером. Извращенность моя по отношению к сладостям в один момент достигла такого предела, что я полюбил трехслойные бутерброды: плитку шоколада покрывал толстый слой сгущенного молока, а сверху была вторая плитка шоколада.

Но больше всего мне нравился горький шоколад. Это не тот горький шоколад, который сегодня продается в изящных упаковках, а тот, который привозили на фабрику в деревянных бочках. Я на всю жизнь запомнил, как рабочие вскрывали эти бочки ломами, потом залазили в них прямо в сапогах и словно лед выбивали ломами глыбы шоколада... Темно-коричневые куски разлетались во все стороны, и я их подхватывал. Этот шоколад был совершенно не сладкий, потому что он без сахара. Так намного раньше всех своих сверстников я узнал, что сладким шоколад становится только в процессе производственной обработки. До сих пор из всех кондитерских изделий я предпочту горький шоколад.