Чтение онлайн

– Чушь!

– Хорошо хоть, ты согласилась отпустить ее к бабушке. Может, там она немного придет в себя.

– Майя дала мне слово, что из бабушкиного дома – ни ногой. Будет дышать воздухом. И эти сибирские ягоды, травы… Моя мама понимает всё это очень хорошо. Она поставит Майю на ноги.

… Слово, данное родителям, теперь мало что значило для девушки. Для Майи теперь вообще мало что имело значение. Она появилась в доме бабушки, и Анастасии Николаевне потребовалось взять себя в руки, чтобы общаться с внучкой так просто, будто ничего не случилось.

Она поставила на стол ужин, свои несравненные картофельные лепешки – ароматные и горячие, налила Майе чаю. Не задавала вопросов. Сама рассказывала немудреные деревенские новости. Кто из знакомых девчонок вышел замуж, у кого родились дети. Многие уехали из этих мест. Несколько стариков умерло.

Анастасию Николаевну беспокоило, что дом ветшал, а поправить его – нужны деньги, не ее маленькая пенсия… Но об этом потом.

– Да, об этом потом, – подтвердила Майя, – Бабушка, скажи лучше, за том время, что меня тут не было, никто не видел Чёрную Хозяйку? Она еще жива? Или, может, кто-то слышал о ней?

– Я, – начала Анастасия Николаевна и осеклась.

Они взглянули друг на друга, и каждая поняла, что у другой на уме.

**

Маша лежала в больнице вместе со взрослым сыном. Денег на платную палату не было, бесплатная рассчитана на четверых. Но нередко другие койки пустовали. Антон – тяжелый больной, другим пациентам было некомфортно рядом с ним. Нередко ночью ему становилось плохо, приходилось включать свет, звать дежурного врача, начиналась вся эта катавасия.

Если оставалась свободная койка, Маша спала на ней, не раздеваясь. Не было место – дремала на стуле рядом с сыном, положив голову на кровать. Иногда медсестры пускали ее на топчан в процедурной.

Машу не гнали – она взяла на себя всю черную работу по уходу за Антоном – мыть, переворачивать, менять белье, выносить утку. Если была нужда – помогала и другим больным. Больше всего она боялась, что настанет день, и ей скажут- уходи. Она помнила, что в детстве ее клали в больницу одну, без родителей.

Но Антон умрет, если ее не будет рядом. Он жив ее уходом и ее энергетикой, которую она отдает ему все, оставляя себе только, чтобы хватило сил дышать.

Больше всего врачам не нравилось, что у Антона не падает температура. Ни от чего. Первое время они говорили: «Ничего удивительного. На парне живого места не осталось». Но время шло, а жар не уходил. Прогнозы становились все менее обнадеживающими.

С другими больными и теми, кто за ними ухаживал, Маша общалась, в основном, у окна, где раздатчица наполняла тарелки. Машу она кормила без слов – еда всегда оставалась. А вот уговорить Антона съесть хоть немного – была та еще задача.

Был здоровый, красивый парень. За считанные недели исхудал, нос заострился, мышцы растаяли. Не было сил держать на весу руку.

С родными «тяжелых» больных Маша чувствовала себя на одной волне. И у неё, и у них всё висело на волоске. Но рано или поздно пациенты начинали идти на поправку, Антон же – нет. И Маше становилось обидно до слёз.

Впервые за много лет накатила острая тоска по мужу. Хуже, чем после его смерти. Тогда она была как бы оглушена. До нее все плохо доходило. А сейчас ей больше всего хотелось поехать на кладбище, сесть на скамейку. Выть в голос. Тогда, наверное, Женька там, на том свете, услышит, и сделает что-то, чтобы сын выжил. Она верила, что у мужа, который пребывает в иных мирах, возможности для этого больше, чем у нее.

Антон путал день и ночь. Инстинктивно он страшился темноты, порою до самого рассвета лежал с открытыми глазами. А Маша боялась задремать хоть на мгновение. Пока она может говорить с сыном – это как подарок свыше. А вдруг его скоро не станет?

Больница сделалась ей домом. От страшного нервного напряжения она начала курить. И нередко ночами спускалась на первый этаж, стояла у того входа, куда «скорые» привозили людей. Знала уже, какой из двух душей в санузле работает лучше. Научилась отпирать и запирать дверь на маленький балкон в конце коридора – настоящее ласточкино гнездо. Но в солнечный день это была отрада – выбраться сюда на несколько минут, и постоять, глядя на лес, и реку, видневшуюся за ним. А еще в больнице было что-то вроде зимнего сада. В рекреации стояло несколько пальм в кадках, и мягкое кресло за ними. Подремать тут полчаса, если с Антоном всё более-менее – это самый настоящий кайф.

Иногда к ним забредали больные с пятого этажа. Вернее, не совсем больные. На пятом делали косметические операции. Дамы обычно ходили парами, обсуждали – кого устраивает новая форма носа или ушей, а кто недоволен результатом.

Как-то один из пациентов, примерно Машин ровесник, попробовал пофлиртовать с ней. Она посмотрела на него как на сумасшедшего. И он отошел смущённо.

Наконец, настал день, когда лечащий врач сказал Маше, что жизнь Антона вне опасности. Именно жизнь. Больше всего ей захотелось упасть, уснуть и проспать три дня, не просыпаясь. Но это было нельзя. За сыном требовался такой же тщательный уход, как и прежде.

Но Маша решила устроить себе отдых на вечер. Позвонила подругам, договорились встретиться в кафе. Оно было рядом с больницей.

Закадычных подруг у Маши было две. Варя и Лена. Маша запомнила Варину фразу: «В любой непонятной ситуации – вари суп и люби себя». На долю этой подруги выпало много испытаний. Слабые дети, которых, пока они не выросли, всё время приходилось лечить. Родители, что слегли один за другим. Муж, который с удовольствием играл вторую скрипку в семье – делал то, что Варя говорил. А сам, дай ему волю, не встал бы с дивана. Много лет Варе приходилось самой обо всём заботиться, за всё отвечать, и всё держать в голове.

И бывали периоды, когда она готова была почувствовать себя загнанной лошадью. И всегда за шаг до этого Варя успевала остановиться. Она словно шагала в сторону – и пусть жизнь течет мимо стремительным потоком. Варя вставала к плите. И не торопясь, отдаваясь полностью этому занятию, варила суп. Каждый раз – без рецепта, импровизируя. Томила овощи, клала их в золотистый душистый бульон, делала домашнюю лапшу, мелко резала зелень. И первую тарелку набирала себе, ела долго, наслаждаясь каждой ложкой. «Суп надо варить на любви», – говорила она, если кто-то оказывался рядом, присоединялся к ней за столом, и восторгался вкусом.