Чтение онлайн

И вот запястье мое пометили серебром, и меня провозгласили певцом Гильдии, посвященным Роэлану.

Семь лет я путешествовал по стране из конца в конец, и моя жизнь была нескончаемым праздником радости, волшебства, красоты. Я не отказывался ни от одного приглашения, ни один путь не казался мне слишком дальним, опасным, нестоящим; я не брал платы – только пропитание и кров, – ведь никакой дар не мог сравниться с роскошью, уделенной мне самой жизнью. Я был голосом бога, я нес его радость в богатый дворец и в убежище прокаженного, в замки и в нищие кварталы больших городов. Я пел перед королем и перед его солдатами на поле битвы – и перед голодными израненными солдатами в убогих их приютах. Король Руарк умер, и я пел погребальную песнь, а когда мать лежала на смертном одре, я пел ей, вплетая в песнь слова дорогих ей людей и образы всего, что она любила. И когда мой восемнадцатилетний кузен Девлин стал королем Элирии, я с арфой в руках засвидетельствовал ему свою преданность. Но я неизменно возвращался к драконам, издалека наблюдая, как Всадники отдают им приказы, и прислушиваясь к их крикам, полным муки, безудержной ярости и горя, и впитывая их в себя.

Мы с кузеном Девлином прекрасно ладили. До моих одиннадцати лет, когда я заново родился, мы встречались на всех семейных и государственных праздниках – нам накрывали отдельно и предоставляли самим себе, а взрослые тем временем говорили о своих взрослых делах. Соперничества, которое неизбежно должно было возникнуть между двумя высокородными ровесниками – а я был всего на полгода моложе, – между нами не возникло: нас интересовали совсем разные вещи. У него вовсе не было слуха, а я не скрывал отвращения к военным и государственным делам, его же больше ничто не занимало. Я горько жаловался маме, что приходится тратить время на фехтование и верховую езду, а ведь Девлина не заставляют столько же упражняться на флейте с моим строгим учителем. Но мы находили, чем заняться вместе, и радовались редким встречам.

Во время трехлетнего безумия и после приема в Гильдию я видел кузена редко. Если он и завидовал мне – ведь я достиг вершин в своем деле, а он по-прежнему считался «мальчиком» в могучей тени отца, – то любую зависть могла утешить неколебимая уверенность в том, что рано или поздно он взойдет на самый высокий престол в мире. Девлин был единственным сыном, а четыре его сестры давно вышли замуж за живших в отдалении вельмож, которые были сильными союзниками Элирии, но никак не соперниками Девлина. К тому же за пятьсот лет ни один король Элирии не прожил более пятидесяти лет. Цена за то, что можно лететь в бой на драконах, очень высока: война никогда не кончалась. В этом мире перестали прощать, и отмщение следовало неминуемо.

Спустя год после коронации, когда мне было восемнадцать, я пел на свадьбе Девлина с прекрасной девушкой безупречного сенайского рода, а еще через год – на церемонии провозглашения его новорожденного сына принцем Тессинским, наследником элирийского престола. Ни разу мне не удалось и словом перемолвиться с кузеном, но с его сыном я провел целый час – мы ждали в саду, когда начнется церемония. Ребенка, завернутого в роскошные ткани, держала на вытянутых руках сердитая придворная дама; он все время плакал, и это могло испортить мелодию, которую я собирался петь в его честь.

Мне никогда не доводилось иметь дела с младенцами, но когда дама принялась ругать ребенка, я сказал, что попробую его успокоить. Уловив мелодию его плача, я стал петь нечто обратное. Когда он брал выше, я понижал голос, а если он начинал ритмично вскрикивать, я смягчал ритм плавными переливами. Когда он взмывал к небесам, я тянул его на землю, и вскоре он замолчал и уставился на меня. Я улыбнулся, продолжая петь, и он ответил серьезным воркованием. Я начал новую песню, и он вторил каждой модуляции своим лепетом. А потом рассмеялся и замахал ручонками.

То, как этот ребенок изумленно восторгался колыбельной, которую я пел ему пронизанным солнцем летним днем, открыло мне новую вселенную. Он смеялся, гулил и крепко держал меня за палец, когда я ударял по струнам, и я мог теперь вплести в ткань мелодии нить чистоты, невинности и ясного восторга. За два последующих года я прислал ему крошечную дудочку из Флориана и серебряный колокольчик-ллама с Годайских гор, музыкальную шкатулку, где кругами маршировали солдатики, и барабан, в который бьют дикари в степях на Востоке. Ежемесячно я писал ему письма, я описывал все, что видел и где побывал. Мне было приятно думать, что он – моя семья. Я надеялся, что когда-нибудь снова увижу его и смогу должным образом поблагодарить за дар, который он мне преподнес.

На четвертый год правления Девлина я получил предписание немедленно явиться во дворец в Валлиоре. Я только что вернулся из двухмесячного путешествия по Эсконии и гостил в богатом купеческом семействе Эдеров – мы подружились, когда я только начал путешествовать и как-то пристроился к их каравану. У них был сын Джеральд – примерно мой ровесник. Преодолев робость перед моей славой и положением, он стал моим лучшим другом. Джеральд был стоек и благоразумен, но любил приключения и объявлялся всякий раз, когда я путешествовал вместе с их караваном. Вместе мы повидали мир: он занимался делами своей семьи, разыскивая прибыльные рынки и редкостные товары, а я – своим любимым искусством. Еще у Эдеров была дочь на несколько лет моложе меня. Когда меня вызвали к Девлину, ей сравнялось шестнадцать. Милая, умная Элис любила подшучивать над нами с Джеральдом, а мы во всем, что касалось женщин, держались ужасно солидно. И я начал подумывать, что, если бы Роэлан оставлял мне время для любовных увлечений, ее прекрасные зеленые глаза покорили бы меня навек. Во время путешествий я никогда не думал о том, чтобы пустить корни, но вот уже в четвертый раз, вернувшись в Валлиор, я почему-то останавливался у Эдеров.

Получив королевский приказ, я с сожалением извинился, поднялся из-за стола – мы как раз обедали, было вкусно и весело, – привел себя в порядок и стал думать, брать ли арфу. В конце концов я ее взял: было бы неловко, если бы оказалось, что меня зовут играть, и пришлось бы послать за ней. А зачем еще Девлин мог позвать меня?

В уютном ухоженном садике были аккуратные клумбы дивных цветов, стриженый кустарник и медный фонтан в виде вставшего на задние лапы дракона, который извергал вместо пламени воду. Вечерело, было прохладно, закатный свет мягко золотил зелень, и я, как всегда, поднял глаза – не появятся ли в небе алые искорки. Ждал я недолго. Кузен мой выбежал в сад из залитого светом дворцового флигеля. Был он не менее элегантен, чем его сад, – в зеленой атласной рубашке, узких черных панталонах и черном шелковом плаще, застегнутом золотым дракончиком с рубиновыми глазами. После коронации он отрастил бородку и теперь выглядел старше меня куда больше, чем на полгода. Да и бремя золотого обруча на таких же темных, как у меня, волосах сыграло свою роль. Я опустился на одно колено, он жестом велел мне подняться. Мы по-прежнему были одного роста.

– Поди тебя поймай, – пробурчал он и увлек меня по выложенной плитками дорожке. Он всегда был непоседой.

– За семь лет я и трех ночей подряд под одной крышей не провел, – отозвался я.

– Ну, надо платить за такое призвание.

– Конечно.

– Признаюсь, никогда не думал, что твое имя станет известней моего, – проговорил он. Я слушал его очень внимательно, но не услышал ничего, кроме ехидства. – Мне говорят, что тебя коснулись боги, а я всегда отвечаю, что, когда тебе было восемь, мы с тобой полезли в пещеру Венлок пугать нетопырей, у тебя загорелись волосы, и пришлось спихнуть тебя в озеро, чтобы их потушить.

Я рассмеялся.

– Наверно, это боги наслали на нас грозу на обратном пути, чтобы огонь уж точно погас.

– А и правда. Никогда об этом не думал.

Мы пошли молча. Я счел за лучшее подождать, когда он сам что-нибудь скажет. Наконец он остановился у фонтана-дракона. Сейчас он совершенно точно думал отнюдь не о наших детских забавах. Ввинтившиеся в меня глаза были как обсидиан.

– Ты только что из Эсконии. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Да.

– И что ты там делал?