Чтение онлайн

Принцесса смотрела на Югэ с тревогой. Настал час окончательного решения.

В друг Югэ ударил себя по лбу и спросил Кадура:

— Ты, должно быть, нашел между бумагами пакет, запечатанный пятью черными восковыми печатями?

— Разумеется.

— Пойди, принеси его.

Кадур вышел.

— Мне позволено пустить в ход это письмо только в случае крайней необходимости, — продолжал Югэ, — или крайней опасности.

— Увы! Опасность грозит каждую минуту! — сказала принцесса.

— Приходится, значит, прибегнуть к этому талисману, который мне дала моя мать, графиня де Шарполь, в минуту разлуки. Кто знает? Спасение, быть может, там и заключается!

— Не сомневайтесь. В ваши лета разве можно считать все потерянным?

Кадур вошел с пакетом в руке.

Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему то счастливое, беззаботное время, от которого отделяло его теперь столько событий. Он поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт. На втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком: графу де Колиньи, от графини Луизы де Монтестрюк.

— Бедная, милая матушка! — прошептал он. — Мне кажется, как будто вчера только она меня обнимала!

Он пересилил свое волнение и, подняв голову, продолжал:

— Ну! Теперь я пойду к графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не в этом костюме я хочу к нему явиться: он должен помочь дворянину и я хочу говорить с ним, как дворянин.

— Ба! — сказал Коклико. — Мы уже потеряли счет глупостям! Одной больше или одной меньше — право ничего не значит!

Кадур не сказал ни слова и вышел опять. Он достал из тележки полный наряд, лежавший под грудой капусты и принес его графу, который в одну минуту переоделся снова. На этот раз принцесса уже не могла участвовать в экспедиции. Она должна была, наконец, расстаться с тем, кому всем пожертвовала. Она встала бледная, но твердая, и, протянув ему руку сказала:

— Вы любили меня всего один день, полагайтесь на меня всегда.

Вскоре, закутанный с ног до головы в длинный плащ, из под которого видны были только каблуки его сапог, конец шпаги и перо на шляпе, Югэ дошел благополучно до отеля Колиньи, а за ним подошли: КАдур — огородник и Коклико — тряпичник.

Лишь только он вошел в двери отеля, дворецкий остановил его: граф де Колиньи занят важными делами и никого не принимает.

— Потрудитесь доложить графу, что дело, по которому я пришел не менее важно, — возразил Югэ гордо, — и что он будет сам раскаиваться, если не примет меня теперь же: дело идет о жизни человека.

— Как зовут вашу милость? — спросил дворецкий.

— Граф де Колиньи прочтет мое имя на бумаге, которую я должен ему вручить.

— Ваша милость не доверит ли мне эту бумагу?

— Нет! Граф де Колиньи один должен прочесть её. Ступайте.

Дворецкий уступил этому повелительному тону и, почти тотчас же вернувшись, сказал:

— Не угодно ли войти? Граф вас ожидает.

Югэ застал графа де Колиньи стоящим перед столом, заваленным картами, планами в большой комнате, освещенной высокими окнами, выходящими в сад, залитый светом. У него был стройный стан, красивое лицо его поражало выражением смелости и упорства. Ни утомительные походы, ни заботы честолюбия не оставили ни малейших следов на этом лице. Мужественный и ясный взор графа остановился на Югэ.

— Вы желали говорить со мной, и со мной одним? — спросил он.

— Так точно, граф.

— Вы, значит, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтобы я принял вас немедленно?

— Вы сами увидите это сейчас, я же вовсе не знаю, что заключается в этих бумагах.

— А! — отвечал граф де Колиньи с видом любопытства.

Он протянул руку и Югэ подал ему пакет.

При первом взгляде на адрес граф де Колиньи вздрогнул, совсем не стараясь скрыть это движение.

— Графиня Луиза де Монтестрюк! — вскричал он.

Он поднял глаза и взглянул на стоявшего перед ним незнакомца, как будто отыскивая в его чертах сходство с образом, воспоминание о котором сохранилось в глубине его сердца.

— Как вас зовут, ради Бога? — спросил он, наконец.

— Югэ де Монтестрюк, граф де Шарполь.

— Значит, её сын!

Граф де Колиньи постоял с минуту в молчании перед сыном графа Гедеона, восстанавливая мысленно полустершиеся черты той, с которой он встречался в дни горячей молодости, и неопределенная фигура её, казалось, выступала из далекого прошлого и рисовалась в воздухе, невидимая, но ощущаемая. Вдруг она предстала перед ним вся, такая, кокой она была в час разлуки, когда он клялся ей, что возвратится. Дни, месяцы, годы прошли прошли длинным рядом, другие заботы, другие мысли, другие печали, другая любовь увлекли его и он уж не увидел больше те места, где когда-то любил и плакал. Как полно было тогда его сердце! Как искренно он предлагал ей связать свою жизнь с её судьбой!

— Ах! Жизнь! — прошептал он, — как все проходит…

Он подавил вздох и, подойдя к Югэ, который смотрел на него внимательно, продолжал, протянув ему руку:

— Граф! Я ещё не знаю, чего хочет от меня ваша матушка, графиня де Монтестрюк, но что бы это ни было, я готов для вас все сделать.

Он сломал черную печать и прочел внимательно несколько строк, написанных той, кого он называл когда-то просто Луизой. Глаза полководца, который видел так много льющейся крови, подернулись слезой и взволнованным голосом он произнес:

— Говорите, граф, что я могу для вас сделать?

Югэ в нескольких словах рассказал графу де Колиньи, в каком он находится положении: дуэль, засада, сражение, погоня, найденный приют в таком доме, где честь не позволяла ему оставаться, в какое затруднение поставлен он всеми этими приключениями и, наконец, какой помощи он просит у графа в минуту крайней опасности. Он рассказывал все с полной откровенностью и, понемногу увлекшись, рассказал о всей своей жизни с момента отъезда из Тестеры. Его рассказ поразил графа Колиньи, который усадил Югэ возле себя.

— Во всем этом, — сказал он, когда Югэ закончил свой рассказ, — нет ничего, что бы я сам не сделал, если бы был на вашем месте. Кого поразили вы вашей шпагой и кто затеял ссору? Вас задел какой-то искатель приключений, один из тех бездельников, которые так и просятся на виселицу. Вы уложили его на мостовую ударом шпаги, что уж проще! Вот расставленная против вас засада — другое дело… Вы никого не подозреваете в этой низости?

— Никого. Вы же не считаете, что только злоба Брикетайля может служить достаточным объяснением?