Чтение онлайн

Детство и юность были такими, какими они были. Адом.

Она снова завела машину и вырулила на дорогу. Километр, два километра; наконец она свернула направо, на юг. Последние сомнения оставили ее под шум черного леса, проносящегося за окнами машины.

Отныне она не будет строить никаких планов.

Ничему из прошлого с этой минуты нет места в ее жизни. Прошлое сформировало ее такой, какая она есть сейчас, но ее история никогда больше не будет отравлять ее. Никогда не повлияет на жизненный выбор и будущее. Она не обязана отвечать ни перед кем, кроме себя самой, и она понимает: решение, которое она приняла в эту минуту, изменит всю ее жизнь.

Очередной щит с названием очередного населенного пункта, но она продолжала ехать прямо, думая о Жанетт. Будешь ли ты скучать по мне?

Будешь, но ты это преодолеешь. Так всегда бывает.

Я тоже буду скучать по тебе, думала она. Может быть, я даже люблю тебя, но еще не знаю, по правде ли это. Так что лучше я отступлюсь.

Если это настоящая любовь, я вернусь. Если не вернусь – значит, так тому и быть. Тогда мы будем знать, что это не то, во что стоит вкладываться.

Она ехала через вестманландские леса. Начинало светать. Лес и опять лес, с перерывами на просеку или какой-нибудь луг или поле. Она проехала Риддархюттан – единственный поселок на этом отрезке пути, и когда снова начался лес, она решила довести дело до конца. Разрушить все, от всего избавиться.

Она посмотрела на часы. Четверть девятого, значит, Анн-Бритт уже на месте. Она достала мобильный и набрала номер приемной. Анн-Бритт ответила после пары гудков. Виктория перешла прямо к делу, сообщив, что закрывает практику. Она поинтересовалась, есть ли какие вопросы, – ей была немного любопытна реакция Анн-Бритт.

– Нет. Я не знаю, что сказать, – немного помолчав, ответила секретарша. – Известие несколько неожиданное, мягко говоря.

– Вы будете по мне скучать? – спросила Виктория.

– Буду. – Анн-Бритт кашлянула. – А можно спросить, почему вы прекращаете практику?

– Потому что могу, – ответила Виктория. Сейчас этого объяснения вполне достаточно.

Они простились. Пряча телефон, она нащупала в кармане ключи.

Достала связку, подержала перед собой. На тяжелой связке висели все ее ключи. От кабинета, от всего, что относилось к дому на Боргместаргатан. Ключ от квартиры, ключ от кладовки, ключ от прачечной и еще один ключ, про который она не помнила, от чего он. От чулана с велосипедами, наверное.

Она опустила стекло и выкинула всю связку.

В зеркало заднего вида было видно, как связка ударяется об асфальт встречной полосы, а потом исчезает в канаве.

Виктория оставила окно открытым, и по кабине пополз холод.

Она не спала почти двое суток, но не чувствовала и признаков усталости.

Виктория взглянула на телефон. А с ним что делать? Он содержит только массу требований, номера, которые отвлекают, и календарь с множеством назначенных встреч, которые Анн-Бритт теперь придется отменить. Телефон стал бессмысленным.

Она приготовилась швырнуть его в окно, но передумала.

Держа одну руку на руле, второй она набрала короткое сообщение Жанетт. “Прости”, написала она, въезжая на мост.

Телефон со стуком ударился о перила моста, скрылся в темной воде, и больше Виктория Бергман его не видела.

Мадлен сидела на скамейке в негустой тени какого-то лиственного дерева; на ветках расселись черные птицы. Солнце грело, хотя осень была в разгаре, золотые купола огромного монастыря сверкали на фоне синего неба.

По дорожке перед Святой Софией шли бесцветным тихим потоком люди, а зрительное впечатление от собора было – белое, зеленое и золотое.

Она надела наушники и включила радио. Слабое потрескивание, потом приемник поймал канал, на котором говорили по-украински. Заиграл баян, потом – духовые и барабан, быстро выбивающий нечто вроде скрещения клезмерской музыки и истеричной попсы. Контраст между музыкой и спокойствием этого пятачка перед монастырем был как ее собственная жизнь.

У нее внутри все вибрировало, но никто не чувствовал этого.

Люди просто шли мимо, занятые своими мыслями. Проходили перед ней, погрузившись в себя.

Она откинулась на спинку скамейки и посмотрела вверх, на узор из веток, похожий на кракелюры. Там и тут виднелись силуэты птиц, серые и черные пятна, рельефные, как и ветки на фоне ярко-синей небесной плоскости.

Однажды летним днем Вигго взял ее с собой к красно-белому маяку на Оддесунде, она сидела у него на коленях несколько часов, а он рассказывал ей о своей жизни, и небо было таким же, как сейчас.

Мадлен поднялась и пошла к белым стенам, защищавшим это место от шума со стороны города. Музыка в наушниках стихла, вернулись голоса, такие же возбужденно-экзальтированные и полновесные, как том-том, баян и духовые.

Когда ей было десять лет, Вигго рассказывал ей об этом месте, он объяснял, почему монахи затворялись в пещерах под Печерским монастырем. И еще он говорил ей – нет ничего хуже в жизни, чем раскаяние, и она уже тогда поняла, что именно мучит его.

Что-то, что он совершил в детстве, когда не был еще ни мужчиной, ни женщиной.

И вот теперь она исполнила его волю, и все закончилось.

Он смотрел на нее как на свое ближайшее доверенное лицо, и этого она никогда не забывала. Когда ей было десять лет, она гордилась этим, но теперь поняла: она просто была его рабыней.

Она прошла под аркой ворот в высокой колокольне. Голоса в наушниках затихли, и музыка вернулась – в том же возбужденном темпе, что и раньше, но теперь еще с певицей и басовой тубой на заднем плане. Она слышала стук своих каблуков по булыжникам площади, быстрые шаги в такт музыке, а когда она пересекла открытое место и перешла улицу, то остановилась и сняла наушники.