Чтение онлайн

Второго порядка дворов в этом конце по улице не было, и если стать возле своей избы спиной к лесу, лицом к мосту и Шегарке, то по левую руку будут усадьбы, а по правую — ручей, пересыхающий почти летом, через ручей были перекинуты два спаренных бревнышка — мосток, по которому, раскинув руки, со страхом, мелкими шажками переходила Алена; за ручьем — поле хлебное, иногда это был овес, иногда — пшеница, а чаще всего — рожь, и можно было заблудиться во ржи, если идти напрямки — так высоки и густы были стебли с колосьями; за хлебным полем из согр к Шегарке тек еще один ручей, а на берегу того ручья жили Шапошниковы, и были у них дочери Шура и Зоя, с Зоей Алена дружила, и они бегали по тропе во ржи друг к другу, во ржи они играли в прятки, не забираясь далеко, во ржи по вечерам кричали перепела, во ржи цвели синие цветы васильки, из них сестра Зои Шура учила девочек собирать букеты, вить венки. Потом Савелий Шапошников умер, мать с дочерьми уехала на Алтай, и Алена долго жалела о Зое, скучала по ней — это была первая ее привязанность, первая дружба. Их вместе с Зоей записали в школу, но перед самыми занятиями Зоя уехала, а в сентябре сжали рожь, где они играли в прятки, рвали цветы…

Мать уходила на ферму доить коров, отец в кузницу, а Алена забавлялась в ограде, помня наказы матери — на улицу не выходить; когда ей надоедали игры, она взбиралась по лестнице на плоскую соломенную крышу сенника, откуда видно было Жирновку — улицы, переулки, берега Шегарки, конюшню и кузницу, дорогу к мосту, ферму, — и сидела на крыше с игрушками, поглядывая, не идет ли мать, не идет ли отец. Приходил отец, большой, задымленный, вислоусый, пахнущий каленым железом. Алена по ограде бежала ему навстречу, отец подхватывал ее на руки, подкидывал, ловил, прижимал к себе, целуя, щекоча усами, и Аленка смеялась, пряча от отца лицо, кладя голову свою ему на одно плечо, на второе.

Иногда мать наливала в бидончик холодного квасу, просила отнести отцу, и Аленка, гордая поручением, шла за огород по тропинке, протоптанной отцом к кузнице, по тропинке мимо конюшни, мимо амбаров, немного побаиваясь бегущей поодаль собаки, пасущихся на поляне телят.

К стенам кузницы прислонены были бороны, требующие ремонта, стояли неподалеку сеялки, плуги, под навесом пахло свежим древесным углем и жженым — из открытых настежь дверей, в кузне шумно дышали мехи, накачивая воздух в горнило, где горел уголь, нагревая железо; середину кузницы занимал здоровенный березовый чурбак, осевший под ударами в землю, с тяжелой наковальней сверху; на верстаке лежали рядком разной длины клещи, тяжелые и легкие молотки; отец, с засученными рукавами рубахи, в долгополом клеенчатом фартуке, захватанной кепке, левой рукой качал мехи, а правой, зажав конец длинными клещами, поворачивал в огне уже раскаленную добела плоскую неровную железяку, найденную за кузницей.

Вот он оставлял мех, проворно перехватывал левой рукой клещи, вынимал железяку из огня, клал ее на наковальню, правой хватал молот и начинал бить железяку, рассыпавшую искры, поворачивая ее, бил еще, уже молотком полегче, и она послушно превращалась в кольцо, зуб бороны, в скобу, или штырь — вытягиваясь, меняя форму, а отец все бил, пристукивая в лад молоточком по наковальне, он уже не охаживал заготовку — доводил изделие, а доведя, бросал штырь, зуб, скобу в жестяное корыто с водой, скоба с шипением тонула, а над водой поднимался белый легкий парок.

Тогда отец снимал прожженные брезентовые рукавицы, клал их на верстак, брал у Алены из рук бидончик, пил стоя, ухал, пил еще, оставляя на донышке квасу дочери, делясь с нею по уговору, Алена допивала квас, закрывала крышкой бидончик, а сама ждала, когда отец, будто нечаянно, мазнет ее по кончику носа мизинцем, пачкая. Потом они, взявшись за руки, шли домой обедать, или отец нес ее — одной ручонкой Алена обхватывала отца за шею, в другой, опущенной, держала пустой бидончик. И долго они жили так втроем, складно, пока не вышла Алена замуж. Тут и распалась их семья.

Семи лет отдана была Алена в школу, четырехклассную жирновскую школу, школа располагалась в бывшем доме Жирнова, основателя деревни, в двухэтажном рубленом особняке на левом крутом берегу Шегарки у речного изгиба рядом с усадьбой тети Даши Леоновой, потерявшей мужа на войне.

В первом классе подружилась Алена с девочкой на два года старше себя, Машей Сереминой, жившей на правом берегу, на противоположном краю деревни, что к юрковскому логу, и Маша станет задушевной подругой ее, долго будут дружить они, а потом Прокопий Терехин разведет их…

Алене семь лет, она идет с важностью и некоторой боязнью в школу, новое платьице на ней, сандалики, в косе розовая лента. В руке портфельчик с блестящим щелкающим замочком. Парта возле окна, в окно виден огород Свириных, видна Шегарка, куст черемухи на противоположном берегу. Старенькая уже их деревенская учительница, Екатерина Владимировна Споялова. Букварь, первые буквы на доске, в тетради. Школьные концерты к праздникам. В четвертом классе Алена простудилась, пропустила год, плакала, переживая, что отстала от своего класса.

В тринадцать лет Алена учится уже во вдовинской семилетке, неделями вместе со всеми живет в интернате, на воскресенье приходит домой. В пятнадцать заканчивает семилетнюю школу, получает свидетельство.

Не заболей мать, учиться бы Алене, с ее способностями, в Пихтовке, в средней школе, а потом в институте. И быть бы ей после института снова деревенским жителем, но работать не агрономом, не учительницей, доктором или зоотехником, а садоводом-цветоводом. Непременно. Так Алена думала, болея в четвертом классе, лежа во вдовинской больнице, а доктор и медсестры лечили ее, так она думала, получив свидетельство об окончании неполной средней школы, свидетельство с хорошими и отличными отметками — она несла свидетельство всю дорогу в руке, забежала в кузницу, показать отцу, показала матери, и мать обрадовалась, похвалила Алену, целуя.

А может быть, желания ее к аттестату изменились бы и поступила бы Алена в какой другой институт — скажем, учиться на доктора, и жизнь бы ее дальнейшая проходила уже не в деревнях, а в городах, не было бы Прокопия, не было бы, вероятно, осенней печали, не сидела бы она сейчас на заглохшем родительском подворье, облокотись, роняя в траву слезы.

С двадцать девятого года, как только образовалось в Жирновке коллективное хозяйство, мать стала работать дояркой на ферме, и все годы работала дояркой, доила коров, доила и доила их утром, днем, вечером, а группы у нее были большие — в тридцать, тридцать пять, сорок голов, от напряжения у матери начали болеть, распухать в суставах пальцы, начала сохнуть, отниматься правая рука, и мать превратилась в инвалида.

Не стала Алена ни доктором, ни садоводом, ни бухгалтером, но и дояркой не согласилась быть. С семнадцати лет начала ухаживать за телятами да так и проработала телятницей, выращивая группу за группой до той поры, пока не исчезла Жирновка, не перегнали скот — частью по фермам, частью на центральную усадьбу. Свой скот на своем дворе — весь и уход, все заботы-работы.

Мать болела долго. Сначала пыталась еще что-то делать левой рукой в избе, на дворе, помогая Алене, наставляя ее, чувствуя, видимо, скорый конец свой, а потом слегла — отнялась, онемела правая сторона тела. Возили ее в пихтовскую больницу, возили в Колывань. Алена вышла замуж, мать была еще жива, родился у Алены сын — мать была жива. Умерла, похоронили. Кладбище, могила, крест березовый.