Чтение онлайн

Инна… Её взгляд мне знаком. Когда они вернулись от Влада, её глаза были похожи на мои собственные в тот день, когда я впервые переступила через чужую жизнь. И почему-то мне кажется, что теперь Инна сможет нажать на спусковой крючок, если это будет единственным выходом. Значит, буду помогать с опознанием эпох, хоть в этом пригожусь. Надеюсь. Некоторые времена ведь с первого взгляда можно опознать даже с тройкой по истории. А впрочем, время покажет, что будет дальше. Глупо строить планы — они почти никогда не сбываются. Надо просто стараться делать всё, что можешь, для того, чтобы не стыдиться самого себя, а остальное — условности, которые предлагает нам судьба. Препятствия, которые она подбрасывает нам в качестве проверки боем.

Интересно, а Лёша с Инной смогут пройти сквозь все тернии с высоко поднятой головой? Не знаю… Но я хочу в это верить. Хочу верить в них. Ведь я их уважаю. Обоих. И сейчас в моей жизни есть лишь пять авторитетов: Осиповы, Влад с Галей и Гробовщик. С семьёй Звягинцевых я пересекаюсь редко, только когда Влад просит меня провести урок бондажа на заседании клуба или сессию одному из его друзей, временно не имеющему пары, а также когда мне плохо, и я прошу у них поддержки в виде сессии с Галей. Наши отношения больше похожи на деловые, чем на дружеские, если честно, но это всех устраивает: я не лезу в их жизнь, они — в мою, и у нас царит взаимопонимание и мир. А то слишком часто, когда человек начинает интересоваться моим прошлым, в нём просыпается странное отвращение и, услышав слова: «Мне ставили диагноз „Пограничное расстройство личности”, но затем поставили его под вопрос», — меня называют сумасшедшей, а узнав о не самых приятных моментах моей жизни, считают святым долгом сказать, какой я ужасный человек. Может, и ужасный, не спорю. Да, наверное, так и есть. Но разве ударить сверстника, жестоко избивающего кота, — это так гадко, а выбросить из окна второго этажа одноклассника, издевавшегося над «слабаками», — так ужасно, что меня нужно линчевать, в отличие от моих «жертв»? У каждого мораль своя, хотите — линчуйте. Если получится, значит, это моя кара. Если нет — значит, я заплачу позже. Ведь за всё в этом мире приходится платить. Вопрос лишь в том, когда и как. И, наверное, я уже плачу по счетам, учитывая, что меня начинают ненавидеть или презирать почти все, с кем я общаюсь. Начиная от родителей и заканчивая поверхностными знакомыми. Но почему-то я надеюсь, что когда-нибудь встречу того, кто примет меня вместе со всем моим прошлым. Ведь будущее можно попытаться изменить, но прошлое останется с нами до самого конца, и его не переписать… И, наверное, именно из-за этого я верю, что Гробовщик не оттолкнёт меня, даже узнав о самых страшных тайнах. Я уважаю его, я верю ему, потому что хочу верить, и я надеюсь, что он, жнец со странными для этого мира принципами, протянувший мне руку помощи в деле, которое все считали безнадёжным, не станет презирать меня за прошлое, которое я сама ненавижу. Наивно? Наверное. Но это ведь не так уж и плохо, разве нет? Верить в чудо, зная, что судьба вскоре устроит очередную подлянку. Мечтать, трезво смотря на мир. Надеяться на лучшее, ожидая худшего. Это пессимизм? Оптимизм? Реализм? А может, просто попытка не свихнуться от окружающего мира?..

Целую неделю я всё больше убеждалась в правильности своего решения довериться Гробовщику. С того самого дня, как он решил провести эксперимент с Плёнкой, что-то незримо изменилось в наших отношениях, и я даже не могла сказать, что именно. Просто шутки Величайшего стали куда более ядовитыми и жестокими, но только тогда, когда они были направлены не на меня. В мой адрес колкости звучали лишь тогда, когда он пытался вывести меня из себя, но почему-то у него это перестало получаться. Да, я безумно злилась на его жестокие слова, но когда после предложения об эксперименте Легендарный попытался довести меня «до ручки», и я замахнулась для удара, что-то словно щёлкнуло у меня в голове, и я ушла в свою комнату. Пару минут я размышляла, почему не смогла его ударить, хотя он говорил просто ужасные вещи, а потом поняла… точнее, надеюсь, что поняла, а то мало ли… Просто я не смогла поднять на него руку. Не смогла причинить ему боль, хотя знала, что для него мой удар — что комариный укус. Просто боль бывает разной, и если бы он меня ударил, мне было бы больно, очень больно, но не только физически — душа бы разрывалась на части… А потому я решила, что больше никогда не сорвусь на Легендарного. И, что интересно, это было совсем не сложно. Потому что какие бы гадости он ни говорил, я знала, что делает он это из благих побуждений, и за его словами нет желания причинить мне боль. А ещё потому, что, глядя на усмешку Величайшего, я вспоминала его улыбку и не могла причинить боль тому, кто в меня поверил… А может, я просто глупая, наивная девчонка. Но это не имеет значения, главное, чтобы Гробовщик мог улыбаться, а не ухмыляться, не важно, от чего. Остальное мелочи.

Всю эту неделю жнец активно тренировал меня в контроле над гневом, пытался разобраться с Ининой аномалией, для чего ставил мою подругу в неоднозначные ситуации, а ещё постоянно куда-то пропадал, говоря, что работает над созданием новой Плёнки для своего эксперимента. Или можно сказать «нашего эксперимента»? Нет, нельзя — крыса в лаборатории лишь расходный материал, и её имя в графе исследователей не ставится. Её дело — предоставить своё тело, так что вклад у неё исключительно физический, и эксперимент «её» ровно настолько, насколько он принадлежит микроскопам, пробиркам и химикатам. Но это мелочи, ведь без крысы всё равно эксперимент не провести. Хотя её можно и заменить. Но с таким же успехом можно выбрать для проекта другого исследователя, ведь незаменимых людей нет. А потому нужно рассматривать ситуацию, исходя из изначальных данных, а не размышлять «что было бы, если бы»…

В результате же исследований жнеца и его активной подготовки к эксперименту, в субботу утром он полыхнул белым маревом в моей спальне, наплевав на то, что часы показывали лишь шесть утра. Короче говоря, я ещё спала, когда моего плеча что-то коснулось и принялось мою сонную тушку тормошить. Нет, я не агрессивная по утрам, просто у меня рефлекс. Ещё с психушки. И если на меня, фактически, бессознательную, оказывают физическое воздействие, я начинаю отбиваться… Так произошло и на этот раз — стоило лишь моему ещё неадекватному разуму осознать, что рядом кто-то есть, как тело тут же среагировало. В душе поднималась паника и ярость, а руки уже пытались нанести удар по невидимому ещё врагу. Но вместо обычного звука удара я услышала смешок, и меня в тот же миг скрутили. Я запаниковала. Распахнув глаза, я увидела лишь чёрную наволочку, в которую меня вжали носом, но где я, было непонятно. В голове всё смешалось, вспомнились картины прошлого, норовившие заменить настоящее.

Белый потолок. Серый пол. Бежевые стены. Грязная наволочка.

Высокие мужчины. Жилистые женщины. Пухлые врачи. Безжизненные больные.

Разговоры. Смех. Уколы. Удары.

Это не Ад, это реальность. Это мир вокруг нас, мир внутри нас. Это мы. «Безумцы».

Это безумие. От него не сбежать. Ведь оно везде. Даже во мне.

В моей душе.

Ненавижу!

Я пыталась вырваться, не замечая, что меня держит не санитар, а из горла вырывались сдавленные хрипы. Я не кричала. Зачем кричать в Аду? Тебя всё равно никто не услышит.

И вдруг меня резко отпустили, а где-то на краю сознания прозвучал знакомый голос. Но я не поняла ни слова и лишь вскочила на кровати, стремясь убежать куда-нибудь и зная, что меня не отпустят. Но… вокруг не было гадких бежевых стен и замызганных простыней на худых, как спички, больных. Вокруг был чёрный уютный мир без единого просвета, такой безразличный, такой привычный, такой тёмный — как эта жизнь… Но, в отличие от неё, спокойный и размеренный, без единого яркого (или грязного. Ненавижу грязь!) пятна. Я застыла, стоя в центре собственной кровати, и наконец поняла, что происходит. Паника уже прошла, осталось лишь недоумение и дрожь в коленях, но и они постепенно исчезали. Я же во все глаза смотрела на жнеца, который почему-то не ухмылялся и просто молча, плотно сжав губы, стоял неподалёку.

— Прости, — пробормотала я и осела на матрас. Почему-то разболелась голова — наверное, давление опять подскочило, но это были мелочи, и я просто теребила край длинной, в пол, чёрной спальной рубашки, разглядывая готичную простыню.

— Ничего, но реакция любопытная, — ответили мне через пару секунд, и Гробовщик, подойдя к кровати, начал вытирать мои губы чёрным носовым платком. Опять кровь пошла, что ли?

— Да я и сама могу, — пробормотала я, попытавшись изъять у жнеца орудие оттирания крови, но была одёрнута словами:

— Можешь, но не будешь. Запрокинь голову и рассказывай, почему так реагируешь. Что ты вспомнила?

— Психушку, — нехотя пробормотала я и откинула голову. Кровь и впрямь вяло покидала мой организм, что сразу начало причинять дискомфорт, стоило лишь мне послушаться Величайшего. Ну да ничего, главное кровотечение остановить.

— Конкретнее, — не сдавался Гробовщик, продолжая работать спасителем моего несчастного носа. Хотя, скорее, он мои простыни от грязи спасал, потому как нос-то такую мелочь пережил бы без последствий.

— Ну, в первый раз меня положили в психушку, когда мне было десять, — рассказывать подробности того периода не хотелось, но это же Гробовщик, значит, наверное, я могу переступить через нежелание вспоминать то время и страх того, что меня не поймут? — Я уже говорила, сводный брат начал мучить нашего пса, поджигал ему шерсть спичками, ну я и избила его, когда увидела. Собака-то в чём виновата? В том, что восьмилетний идиот решил позлить родителей, не купивших ему машинку, а вместо этого подаривших щенка? Лучше бы они ему и впрямь тогда машинку купили — может, хоть пёсику не пришлось бы через всё это проходить… Я этого придурка тогда сильно избила, меня мать оттащила, и после этого отчим запихнул меня в психушку. Но мне не повезло – эта больница не отличалась добрым, понимающим персоналом. Знаешь, я потом лежала и в крупных клиниках, так вот там персонал довольно лоялен к пациентам: хотя отношение к больным по большей части как к неполноценным, всё же более или менее приемлемое. А вот в мелких клиниках больных зачастую и за людей-то не считают. Хотя, может, это просто мне «повезло» именно на такую больницу нарваться… У нас палата была на десять человек, правда, лежало в ней тринадцать — на пол матрасы кидали, потому как мест не было. В том отделении всякие люди были: и те, кого на уточнение диагноза запихнули, и те, у кого он давно стоял… Разве что буйные отдельно лежали, да алкоголики с наркоманами, а так каких только диагнозов там не было. Работали с нами тётки-садистки, худые, как палки, но очень сильные — если больной от укола отбрыкивался, они могли и зафиксировать. Сами, без помощи санитаров. И это было полбеды, потому как санитары когда приходили, они фиксировали куда более жёсткими методами, а двое вообще явно сами нуждались в проверке психики — им по кайфу было больных бить. Вот ни за что, просто мимоходом. А если уж больной уколу сопротивлялся, то всё, считай, нарвался на сеанс пересчитывания рёбер. Бить так, чтобы следов не оставалось — единственное искусство, которым они профессионально овладели. Ну и с ними ещё одна медсестра постоянно так «развлекалась» — пощёчину влепить для неё не было проблемой. И если тебе покажется, что бить «психически нездорового» ребёнка — это нонсенс, я тебя разочарую. У нас в детсадах воспитательницы порой бьют детей из ясельной группы, и это факт, а санитары — пациентов, начиная от стариков и заканчивая детьми. Потому что дети, как и «психи», ничего не расскажут, а если и расскажут, им не поверят. Логика современного общества: лучше я буду верить заслуженному воспитателю, чем собственному ребёнку. А уж если жалуется «псих», вообще не стоит внимания обращать, он ведь неадекватен, мало ли, что ему приглючилось? Следов-то от побоев на теле нет. А откуда им взяться, следам этим? Менты, в смысле, полицейские, отлично знают, что ударить можно очень больно, но без последствий в виде ссадин и гематом. А если даже они появятся, к «психу» некоторое время не будут пускать посетителей, сказав, что у него ухудшение.