Чтение онлайн

– Слушай, ему нельзя больше, сопьется.

– Больше и не надо. Как он?

– Да как? Проснется, стакан хватит, жилетку мне обплачет и опять спит. Третьи сутки уж вот так.

– Ну посиди с ним еще немножко, в очередь с Кешкой. Я придумаю что-нибудь.

А в самом деле - что делать с ним, бесталанным моим Санькой? Не в том смысле, что без таланта, а без талана он у нас, без счастья, удачи.

Вот раньше толково было заведено - монастырь. Любой человек мог попросить там убежища. Просто прийти и остаться жить. На какое время сам поведает. Совсем необязательно принимать послух, а уж тем паче постриг. Это удел избранных. А мирянин же просто входил в уклад жизни монастыря. То есть поднимался с постели узкой и жесткой на рассвете, завтракал молоком и хлебом, службу стоял, потом уроки работал - сено косил, воду носил, дрова колол, слушал колокол, трапезничал, да и снова во храм. Пост держал, духовное чтение слушал. Почти аскеза. Простой, спокойный уставов жизни, простая здоровая пища, и мысли такие же. Душа ведь - она в теле обитает. А при таком распорядке тело отдыхало, нервы успокаивались, и душа в равновесие приходила. Были, были такие обители. Как мы бы сейчас сказали реабилитационная психотерапия. Иному страдальцу и жития в обители не требовалось - помолиться бы только в тишине и благости, с батюшкой побеседовать, да и довольно для спокойствия душевного.

А теперь что? Психушка? Уж лучше сразу - головою в омут.

Надо думать. Саньке необходимо отдохнуть, прийти в себя, разумом укрепиться. Эх, почему у меня нет личного необитаемого острова! Какой бы я там санаторий для таких вот случаев отгрохала! Сидел бы Санька у меня сейчас на террасе над морем, пил настоящий мокко и слушал Моцарта... через неделю был бы как новенький.

Утром совершенно неожиданно позвонил московский гость. Сухо попросил проводить его к поезду - нужно, де, переговорить.

Ну, переговорили. Отдал он мне рецензию на сборник, высказал несколько замечаний. А когда прощались мы у вагона, вдруг тронул длинными пальцами мою щеку и сказал нежно:

– Вэдмэнятко...

Поезд вильнул хвостом на дальней стрелке, а я все глядела ему вслед.

Вэдмэнятко... Невозможно перевести это украинское слово. Совсем маленькая ведьмочка. Ну совсем.

Оно, конечно, за комплимент спасибо, а только мне пора наведаться в клинику. Но прежде чем незримо появиться в реанимационной палате, я заглянула в кабинет главного врача. Интересно мне было, что он там понаписал в истории болезни, и не требуется ли эти записи маленько исправить.

Перед взбешенным главным врачом сидели двое перепуганных людей. Старые знакомые... Врач ломал в руках коробок спичек и говорил торопливо, словно надеясь все-таки уломать упрямых собеседников:

– ...Да поймите вы, странные вы какие. Не могу я этого разрешить, и не разрешу. Это возмутительно. Можете вы сообразить - в реанимации парень! С того света буквально вытащили! Как это я вас к нему пущу? Да он после вашего визита в окно сиганет! Я бы и сам прыгнул...

А они совершенно одинаковыми механическими голосами возражали, будто уверенные в конечной своей победе:

– Доктор, мы как раз и хотим, чтобы он в окна не прыгал...

– Доктор, его надо поместить как раз туда, где на окнах решетки, оттуда не выпрыгнешь...

– Доктор, там ему пару уколов сделают, он уже и сам прыгать не захочет...

– Доктор, поймите, пусть он только вот эту бумажку подпишет...

Врач хватал ртом воздух и наливался бессильным, а потому особо мучительным гневом. Наконец сорвался на крик:

– Я - медик! Доступно это для вашего понимания или нет? Я не допущу этого! Я сообщу о ваших отвратительных действиях куда следует! Вы войдете в реанимационную только через мой труп! И вообще! Я занят! Вы мешаете мне работать!

На столе главного врача вякнул телефон. Он сорвал трубку и по инерции рявкнул:

– Да! Я слушаю!

Но следующая его фраза прозвучала уже тоном ниже:

– Да... здесь... нет. Но позвольте, как это? Это черт знает что! Я буду жаловаться!

Телефонная трубка разразилась дразнилкой гудков. Врач оскалился и потряс трубку с жестоким наслаждением, как горло удавленного врага.

Потом изобразил ледяную улыбку и тихо сказал своим посетителям:

– Вон отсюда.

И что вы думаете? Они ушли! Так и пошли себе, как дуси!

А кстати, что там за бумажечку они хотели подсунуть Дару? Я, невидимая, заглянула через плечо старшего уполномоченного, который сжимал в руке влажный от его пота листок бумаги. Да-а... Полная индульгенция по форме: "Я, такой-то, претензий к таким-то не имею".

Испугались, значит. Ну как же, а вдруг их обвинят в доведении до самоубийства? Между прочим, весьма скоро они опомнятся и поймут, что бумажке этой, грамоте филькиной - грош цена. И единственное для них спасение - требовать от врача скрупулезного соблюдения одного крепко укоренившегося правила... Дело в том, что человека, спасенного после попытки самоубийства, ставят на учет у психиатра... А уж если им удастся сделать из Дарки патентованного психа, то... полная свобода действий. Можно не бояться никаких обвинений, можно, победно размахивая соответствующей бумажкой, требовать от лица общественности помещения поэта в специальное лечебное заведение, напирая на его опасность для окружающих. Соседи такое ходатайство подпишут, еще как подпишут... Соседям совсем нелишние три сотки сада возле дома Дарки.

Стоп. А ведь они чего-то такое говорили... насчет решеток на окнах...

Я бросилась обратно в клинику. Но Дара на месте не оказалось. Главного врача - тоже. Но с ним все более-менее ясно: срочно вызвали в горздравотдел. А вот куда девали Дарку?! Подать мне его немедленно!

И меня швырнуло, закрутило, перевернуло через голову и выбросило на желтый кафельный пол ванной - "помывочного пункта" психиатрического отделения клиники...

Бессильно свесив руки с набухшими венами, стоял посреди комнаты голый Дар. Казалось, уже ничто не интересует его в этом мире. Потухшими глазами смотрел он, как наполняется белая эмалевая купель - для крещения его в новую жизнь. Жизнь безнадежного психически больного. Толстая румяная санитарка пробовала воду локтем - точно как для младенца. Она обернулась, увидела меня и застыла с разинутым ртом. Потом быстро омахнулась крестным знамением. Ну этим нас не проймешь, тетенька!

Я крепко тряхнула Дара за плечо:

– Очнись! Ты меня узнаешь? Они тебя кололи? Отвечай! Хоть один укол успели сделать?

Дар с трудом разлепил ссохшиеся губы, улыбнулся жалко и прошептал:

– Оля... забери меня отсюда...

– Да конечно же, милый, за тем и пришла. Сейчас мы уйдем, Дарочка, потерпи, скоро все это кончится, все будет хорошо...

Я обняла его и осторожно подтолкнула к замазанному бедой волнистой краской окну. Щелкнули тугие шпингалеты, раскрылась рама. А за нею узорная решетка... Эстеты чертовы... А ведь не справлюсь сама.

– Дарочка, дай мне руку...

Он доверчиво протянул ладонь, глядя на свои растопыренные пальцы с любопытством идиота. Я крепко взяла его за руку, зажала в своей. И поднесла наши соединенные пальцы к железным прутьям решетки. Потек вонючий дым, закапал расплавленный металл. Соединенные наши руки - это, братцы, сила. Решетка вывалилась наружу.

Я заложила два пальца в рот и свистнула так, что листья посыпались с акаций больничного садика. Пусть еще спасибо скажут, что я им вообще этот желтый домик за высоким забором не разваляла.