Чтение онлайн

Собственно, располагала я неким стратегическим оружием, но сильно секретным. Демонстрировать его сейчас - завалить всю работу, еще не начав.

"Крокодил" выжидательно покачивался, нависая над ладной, но миниатюрной фигуркой Дара. А тот, не замечая искательно протянутую ему пачку "Мальборо", четко, чеканно начал произносить совсем не изящные словеса. Хотя, впрочем, поэзия такими не гнушалась, известны прецеденты.

Минуты три "Крокодил" ошеломленно разбирался в подробностях адреса, названного Даром. А потом Дар, естественно, получил свое. Рикошетом попало и Сане.

Я отмывала окровавленные их физиономии в комнатке за буфетом. Тетя Нина проливала горькие слезы и одеколон на устрашающие, но в общем неопасные ссадины двух невольников чести.

– Та що ж ты, Дарочко, связався с теми скаженными? Та воны ж пьяни, що ты им зробыш? Та прочитав бы им якогось виршика, та и пишлы б воны соби...

Дар, не отвечая, скрутил комбинацию из трех пальцев и мрачно ткнул ею в сторону предполагаемого местонахождения "Крокодила".

Гордый. Люблю. Но трудно.

Мы вышли из кафе с черного хода. Настроение было поганое. Шли молча, Дар держал руки в карманах, пинал ни в чем не повинный камушек и злился. Санечка попытался независимо насвистывать, но разбитые губы не слушались. Он пару раз сплюнул кровью, потом купил мороженое и, не раскрывая пакетика, приложил его к своим боевым ранам. И вдруг без всякой видимой причины залился краской до ушей, задышал бурно и торопливо нырнул в ближайшую клумбу, даже не простившись с нами. Донесся сочный хруст ломаемых стеблей и листьев.

– Чего это с ним?

– А... сейчас цирк начнется. Пошли отсюда.

– Почему? Я как раз очень цирк обожаю...

– Хочешь посмотреть? Неудобно вроде... А, ладно. Все равно не сегодня, так завтра кто-нибудь тебе растреплет про эту историю, а может, и сам Санька не утерпит. Он же у нас местное радио. Если хочется быстро и бесплатно распространить новость, сообщи ее Сане. Через день весь город будет знать. Давай-ка вот сюда встанем.

Дар уволок меня под зеленый занавес плакучей ивы напротив летнего ресторана.

У входа как раз остановился серебристый "вольво". Вот тебе и провинция... экие тут автомобильные звери водятся... Из машины вышел седой элегантный мужчина, которого так и хотелось назвать мелкопоместным светским львом. Он не спеша обошел машину, изящно согнул стан, открыл дверцу. На асфальт ступила узкая ножка в длинной черной туфельке, потом пролился подол вечернего платья, скрыл точеную щиколотку, и наконец появилась... Темная Звезда.

Она лениво подтянула легкое манто из лебединого пуха, тонкими пальчиками подобрала шелковый подол, другой рукой опираясь на крепкий локоть "светского льва".

Они поднимались по ступеням к двери ресторана, не замечая прижавшегося у колонны Саньку, который смотрел на Темную Звезду во все глаза, держа у груди примерно половину оборванной им клумбы. Спутник Темной Звезды толкнул зеркальную дверь, и тут Санька швырнул под ноги женщины охапку цветов. Она мельком глянула, и на лице ее явственно нарисовалось неудовольствие. Шевельнула блестящей бровью и проследовала в зал. Светский лев секунду колебался, - идти ли за своей дамой, либо объясняться с дерзким мальчишкой.

Кажется, Саньку сейчас опять будут бить. Для одного дня это уж слишком. Дар рассудил так же. Он вылез из-под ветвей ивы и заорал:

– Санька! Вот ты где! А мы тебя ищем! Иди сюда!

Джентльмен правильно оценил ситуацию. Он молча скрылся за зеркальной дверью. Санька медленно подошел к нам.

– Видали фраера? Э, жаль, спугнул ты его, Дар. Надо было тебе орать? Я б с ним потолковал...

– Потолковал бы он... Пижон, дешевка. Ты хоть знаешь, кто это?

– А в гробу я его видал, кто бы он ни был.

– Ну, в гробу мы тебя увидим, если ты захочешь с ним толковать. Это Сабаневский.

Немая сцена. Фамилия явно произвела впечатление на Саньку. Он как-то тяжело задумался.

– Слушайте, парни, я тут человек новый. Объясните мне, кто такой Сабаневский, чтобы и я ненароком не собралась с ним толковать. Ребята засмеялись. Дар снисходительно посмотрел на меня, вернее, на мою маечку с портретом Б.Г. и джинсы.

– Ты, Оля, не волнуйся. С тобой толковать он и сам не захочет. Ему, понимаешь ли, телеса в гарнире из меха и жемчуга требуются.

– Он что, такой бедный?

– Да нет... я даже поверю в то, что жемчуга он снимет, взамен алмазы повесит, но дело не в этом. У него просто взгляд поверх твоей головы поставлен. У него все - дамы, а ты...

Да уж. Вот чего нет - того нет. Не дама я. Вот же язва... и не обидишься ведь.

– ...А чтоб ты знала - Сабаневский бывший тренер сборной. Чемпион мира, олимпийский и так далее. Крутой боец был.

– Так был же... это все в прошлом...

– Да, конечно, теперь он - местная достопримечательность, но позвоночник Саньке сломать вполне еще может. Да и не в том беда... Темный он, неясный человек...

– Ой, парни, не делайте мне смешно, как говорят в Одессе. Тоже мне, граф Монте-Кристо!

– Да бог его знает. Но ведет себя соответственно, это точно.

Санька, не отрывая глаз от ресторанной двери, вдруг попросил:

– Дар, у тебя деньги есть? Завтра отдам.

– Во-первых, нет денег. А во-вторых, даже если бы и были, я тебе сейчас не дал бы!

– Это еще почему?

– Что я - не вижу? Туда намылился?

– Сдается мне, Дар, что не твое это дело...

– Ну чего ты там забыл? Ведь знаю, как все будет. Сначала сядешь за дальний столик, спросишь водки и соленый огурец, пить начнешь, да на нее пялиться, потом пойдешь приглашать на танец, плохо при этом стоя на ногах. Тебе брезгливо откажут. Ты попробуешь наскандалить, Сабаневский молча вышвырнет тебя из кабака и, между прочим, будет прав. Ты обплачешь все ступени, дожидаясь, когда они выйдут, но не дождешься, а уснешь возле колонны - прямо на холодном цементе. И если не придут дружинники и не вызовут ментовку, то утром ты поимеешь красивое воспаление легких. А дальше - представляешь? Неделю ты будешь валяться в бреду, призывая ее. Потом ваш участковый эскулап скажет над тобой отходняк, тебя уложат в гроб, и мы, рыдая, понесем его на своих плечах. Ты будешь лежать строгий и прекрасный, покинувший сию юдоль скорбей. Стихи свои ты завещаешь ей. Однажды ночью, в глубокой старости она вдруг надумает их прочесть. И восплачет, и раскается, бия себя в усохшую грудь, отдаст бриллианты в Детский фонд, а сама удалится от мира, дабы в тесной келье отмолить у Бога страшный грех - гибель юного поэта по ее вине...