Пометки на полях
Шрифт:
22.
ВЕЧЕРНЕЕ
...И когда вечерние тени
Совсем золотыми станут
Неужели мои сирени
В бокале завянут?
За любовью всегда печали,
Уходящий отмечен следом...
Для тебя ли они дышали
Взволнованным бредом?
Весна 1913. Петербург
23.
* * *
"И дал мне три гвоздики,
Не поднимая глаз..."
Ужель "не поднимая глаз"?
Уж он и глаз поднять не смеет!
На этой строчке каждый раз
Душа покойно вечереет.
Какая солнечная грусть,
Какая буря в мире малом!
И, улыбаясь, наизусть
Твержу об этом даре алом;
Я чудо милое сберег
Среди иных воспоминаний,
Как ты засушивал цветок
В угрюмых томах без названий.
24.
* * *
Я думал: всё осталось сзади
Круги бессмысленных планет,
Страницы порванных тетрадей,
Я верил: будущего нет.
Так я темно и слепо верил,
Так обручил себя судьбе,
Сказал обет и запер двери,
А ключ, Господь, вручил Тебе.
Ты видел все мои года
За Книгою о Беспредельном,
Все ночи страшного труда,
Все слезы о труде бесцельном.
Господь, Ты знаешь, сколько раз
В моих дверях томился кто-то,
Я верил: не придет Суббота,
И не отвел от книги глаз.
Так верил. Но она пришла,
И было это так: весь вечер
Над Иовом я теплил свечи
И пел священные слова.
И вдруг забыл последний стих,
И вот упал в крови и в поте,
Вот в криках бился, вот жених,
Жених во сретенье Субботе!..
Безумие поет, звеня
Неистовыми голосами.
Теперь конец. Убей меня
Неумолимыми глазами.
1 января 1914.
Петербург
25.
ТРИОЛЕТЫ
I
Михаиле Леонидыч, где ты?
Ко мне твой Гуми пристает.
Он не пустил меня в поэты
(Михаиле Леонидыч, где ты?),
Он посадил меня в эстеты,
Еще и снобом назовет!
Михаиле Леонидыч, где ты?
Ко мне твой Гуми пристает!
II
Нет, Николай Степаныч, дудки!
Своей фортеции не сдам.
Так ты решил, что это - шутки?
Нет, Николай Степаныч, дудки!
Теоретической погудке
Найдется вторить Мандельштам.
Нет, Николай Степаныч, дудки!
Своей фортеции не сдам.
III
Меня Сергей Маковский любит,
Готовый даже на аванс!
Пускай Гум-гум, что хочет, трубит,
Меня Сергей Маковский любит,
Венец надежд во мне голубит,
И жизнь моя - сплошной роман-с!
Меня Сергей Маковский любит,
Готовый даже на аванс!
IV
О чем же думать, в самом деле?
Живу просторно и тепло,
Имею стол, и сплю в постели,
О чем же думать, в самом деле?
А если солнце мыши съели
И с электричеством светло!
О чем же думать, в самом деле?
Живу просторно и тепло.
26.
* * *
Уста Любви истомлены,
Истончены ее уборы,
Ее безвинной пелены
Коснулись хищные и воры.
И больно видеть, что она
В пирах ликующего света
Глухим вином напоена
И ветхой ризою одета.
Поет и тлеет злая плоть.
Но знаю верой необманной:
Свою любимую Господь
Возвысит в день обетованный
И над огнями суеты
Она взойдет стезей нестыдной,
Благословеннее звезды
В сияньи славы очевидной.
27.
МУЗА
Ты поднимаешься опять
На покаянные ступени
Пред сердцем Бога развязать
Тяготы мнимых преступлений.
Твои закрытые глаза
Унесены за край земного,
И на губах горит гроза
Еще не найденного слова.
И долго медлишь так - мертва,
Но в вещем свете, в светлом дыме
Окоченелые слова
Становятся опять живыми
И я внимаю, не дыша,
Как в сердце трепет вырастает,
Как в этот белый мир душа
На мягких крыльях улетает.
4 сентября 1914. Псков
28.
ПАМЯТЬ СЕРДЦА
На сердце опять захолонуло
Жуткою, знакомою прохладой;
Это ты незримыми взметнула
Крыльями за белою оградой.
Это ты, Невидящие Очи,
Полыхнула пыльными шелками;
– Призрак! не дождавшись даже ночи,
Взмыла лебедиными руками.
Даже ночи, призрак! не дождавшись,
На пути настигла, на дороге,
И звенишь, звенишь, в углу прижавшись,
Голосом таинственным и строгим.
Он вернется к твоему покою,
Он тоскует в сумраке невнятном...
– Хорошо мне говорить с тобою
Языком, тебе одной понятным!
16 сентября 1914. Петербург
29.
1914
Лети, летящая, лети!
Ее теперь не остановишь,
И на подкупленном пути
И в Чермном море не изловишь.
Уже не тщитесь! Ей одной
Дано от Бога быть летучей,
И перед грозною войной
Беременеть грозовой тучей.
Она избыла свой урок:
То вещего раскаты грома
Ее терзали в страшный срок
Четырехлетнего разгрома.
Отцы, спаленные в огне,