Чтение онлайн

– Ну а ты как?

После развода Дениз дала обет пореже врать матери, так что пришлось честно поведать ей о предстоящем путешествии, опустив лишь одно обстоятельство: во Франции она должна встретиться с чужим мужем. Это обстоятельство уже стало для нее источником тревоги.

– Как было бы здорово поехать с тобой! – простонала Инид. – Я так люблю Австрию!

– Ты могла бы выбраться на месяцок вместе со мной, – мужественно предложила Дениз.

– Дениз, я не могу оставить отца одного!

– Возьми его с собой.

– Ты же знаешь, он все время твердит: сухопутные путешествия уже не для него. Слишком болят ноги. Так что поезжай, повеселись за меня! Передай привет моему любимому городу. Не забудь навестить Синди Мейснер. У них с Клаусом шале в Санкт-Морице и огромная, элегантная квартира в Вене.

Для Инид Австрия означала «Голубой Дунай» и «Эдельвейс». [80] Все музыкальные шкатулки с цветочными узорами и видами Альп, украшавшие гостиную в ее доме, прибыли из Вены. Инид говаривала, что ее бабушка по матери была «из Вены» – Вена была для нее синонимом Австрии, точнее, Австро-Венгерской империи, которая во времена младенчества ее бабушки включала земли и к северу от Праги, и к югу от Сараево. Ребенком Дениз обожала Барбру Стрейзанд в «Йентл», в отрочестве открыла для себя А. Б. Зингера и Шолом-Алейхема и однажды вырвала-таки у Инид признание: возможно – но только возможно, – бабушка была еврейкой. А раз так, торжествовала Дениз, то и они с Инид еврейки по прямой женской линии. Но Инид тут же дала обратный ход: нет, нет, бабушка была католичкой!

Дениз питала профессиональный интерес к кое-каким блюдам бабушкиной кухни: ребрышкам по-деревенски, квашеной капусте, крыжовнику и чернике, клецкам, форели и сосискам. Для повара проблема заключалась в том, чтобы сочетать центральноевропейское изобилие с потребностями худышек. Обладатели титановых кредитных карточек не польстятся на говяжье жаркое а-ля Вагнер, на мягкие шарики клецок, на альпийские вершины взбитых сливок. А вот кислая капуста, пожалуй, придется ко двору. Что может быть лучше для девиц с ножками-зубочистками: низкокалорийный, насыщенного вкуса гарнир сочетается и со свининой, и с гусятиной, и с курятиной, и с каштанами, можно поэкспериментировать и с сасими из макрели или с копченым луфарем.

Разорвав последнюю связь с «Маре скуро», Дениз вылетела во Франкфурт уже в качестве служащей Брайана Каллахана с карточкой «Американ экспресс» в кармане (расходы не лимитированы). По Германии она ехала на скорости сто миль в час, и ее норовили стукнуть в зад автомобили, сверкавшие фарами дальнего света. В Вене она тщетно искала Вену, какой давно уже нет. Любое блюдо она сумела бы приготовить лучше. Отведала венский шницель и сказала про себя: «А, так это и есть венский шницель, ну-ну». Идея Австрии оказалась гораздо ярче самой Австрии. Дениз посетила Музей истории искусств и филармонию, попрекая себя: разве так ведут себя настоящие туристы?! Одиночество и скука вынудили ее позвонить Синди фон Киппель (урожденной Мейснер) и принять приглашение на ужин в квартиру о семнадцати комнатах на Рингштрассе.

Синди заметно раздалась в талии и вообще могла бы выглядеть получше. Черт лица не разобрать под слоями пудры, румян и помады. Черные шелковые брючки, просторные в бедрах, чересчур тесно обхватывали лодыжки. Потершись щекой о ее щеку и пережив газовую атаку (аж слезы выступили от этих духов!), Дениз, к своему удивлению, ощутила запах нечищеных зубов.

У Клауса, мужа Синди, были широкие плечи, узкие бедра и замечательно крошечный зад. Гостиная фон Киппелей занимала чуть ли не полквартала; позолоченные стулья были расставлены так, чтобы заранее пресечь общение между гостями. Унаследованные от предков картины в стиле Ватто висели на стенах, а среди них, под самой большой люстрой, в особой рамке, – олимпийская бронзовая медаль.

– Это дубликат, – честно предупредил Клаус. – Подлинник хранится в сейфе.

На столик в стиле Людовика XIV выставили блюда с тонкими ломтиками хлеба, кое-как накромсанной копченой рыбой (по консистенции – консервированный тунец) и скромный кусок эмментальского сыра.

Карл вынул из серебряного ведерка бутылку и, рисуясь, разлил по бокалам шампанское.

– За паломника по святыням чревоугодия, – произнес он, поднимая бокал. – Добро пожаловать в святой град Вену.

Шампанское было сладкое, перенасыщенное углекислым газом, точь-в-точь «спрайт».

– Как мило, что ты к нам заехала! – вскричала Синди, лихорадочно щелкая пальцами. Из боковой двери выбежала служанка.

– Аннерль, милочка, – засюсюкала хозяйка, – помнишь, я говорила, подавать ржаной хлеб, а не белый?

– Да, мадам, – отвечала весьма пожилая Аннерль.

– Теперь уже поздно, потому что белый хлеб я предназначала на потом, но, пожалуйста, убери это и принеси нам ржаного хлеба! И пошли кого-нибудь прикупить белого хлеба на потом! – Обращаясь к Дениз, Синди пояснила: – Она такая милая, но очень глупая. Ведь правда, Аннерль? Ты же у нас глупенькая?

– Да, мадам!

– Сама знаешь, каково это, ты же шеф-повар, – продолжала Синди (Аннерль тем временем вышла из комнаты). – Тебе еще труднее, приходится все время иметь дело с человеческой глупостью.

– С глупостью и наглостью, – подхватил Клаус.

– Скажи человеку, что нужно делать, и он пойдет и сделает все наоборот! – возмущалась Синди. – Такая досада! Такая досада!

– Мама передает тебе привет, – вставила Дениз.

– Твоя мама такая славная! Всегда была так мила со мной! Клаус, помнишь тот крошечный-крошечный домик, где я жила давным-давно, когда я была крошечной-крошечной девочкой, так вот, родители Дениз были тогда нашими соседями. Наши мамы остались близкими подругами. Наверное, твои родители так и живут в своем старом маленьком домике, да?

Клаус отрывисто хохотнул и обернулся к Дениз:

– Знаешь, что я ненавижу в Сент-Джуде?

– Нет, – сказала Дениз. – И что же ты ненавидишь в Сент-Джуде?

– Ненавижу эту пародию на демократию. Люди в Сент-Джуде притворяются, будто все равны. Конечно, это очень мило. Мило-мило-мило. Но люди не могут быть одинаковыми. Ни в коем случае. Существуют классовые различия, существуют расовые различия, существуют огромные, основополагающие экономические различия, но никто не хочет сказать правду. Все только притворяются! Ты это заметила?

– Ты имеешь в виду мою мать и мать Синди? – уточнила Дениз.

– Нет, твою мать я даже не знаю.

– Право, Клаус! – одернула мужа Синди. – Ты же познакомился с ней на Дне благодарения три года назад. У нас тогда был прием. Помнишь?

– Ну вот, видишь, все одинаковы, – повторил Клаус. – О том-то я тебе и толкую. Как прикажешь запомнить человека, если все притворяются одинаковыми?

Вернулась Аннерль, принесла тарелочку с другим хлебом.

– Попробуй рыбки, – угощала Синди. – Прекрасное шампанское, правда? Особенное! Мы с Клаусом раньше пили очень сухое, пока не открыли для себя эту марку.