Чтение онлайн

Однажды ночью Дениз провалилась в сон и ей привиделось, будто она душит Бекки, а та ничуть не возражает. Более того, голубые глаза Бекки поощряли дальнейшие вольности. Руки душительницы ослабли, ласково прошлись по скулам Бекки, мимо ушей к нежной коже на висках. Бекки приоткрыла губы и сомкнула веки, блаженствуя, и тогда душительница опустилась на нее, прижимаясь ногами к ее ногам, руками – к рукам…

Как ей не хотелось прерывать этот сон!

«Если сон доставляет такое удовольствие, что же будет наяву?» – подумала она.

Ее брак разваливался на глазах, для Эмиля она сделалась еще одной гоняющейся за модой и угождающей толпе пустышкой из «Арденн», а он для нее – еще одним родителем, которого она предавала каждым сказанным вслух или так и не произнесенным словом, но Дениз успокаивала мысль, будто в муже ее не устраивает именно пол. Благодаря этому притуплялось чувство вины, и она нашла в себе силы сделать ужасное признание, нашла силы выставить Эмиля за дверь и даже выдержала страшно неловкое и неуклюжее первое свидание с Бекки. Дениз уцепилась за мысль, что она – лесбиянка, это освободило ее от вины, и она спокойно отнеслась к тому, что из дома ушел Эмиль, а не она. Дениз вернула Эмилю половину стоимости дома и продолжала в нем жить, ничуть не переживая, что моральное преимущество осталось на стороне бывшего мужа.

К несчастью, едва Эмиль исчез из ее жизни, возникли сомнения. После упоительного, полного открытий медового месяца Дениз и Бекки начали ссориться. Ссорились и ссорились. Их ссоры, как и быстро завершившаяся любовь, подчинялись определенному ритуалу. Они спорили о том, почему они так много спорят и кто в этом виноват. Ссорились поздно ночью в постели, обнаружив в себе неиссякаемые источники какого-то извращенного либидо, а по утрам мучились от ночных ссор как от похмелья. Все их куриные мозги уходили на ссоры. Ссоры, ссоры, ссоры. Ссоры на лестнице, ссоры на людях, ссоры в машине. Они доходили до изнеможения, до кульминации – красные лица, истошный визг, – хлопали дверьми, молотили кулаками в стены, падали, потные, разгоряченные, в судорогах – яростная страсть не унималась. Именно она связывала этих женщин, которые не слишком-то друг другу нравились. Как голос возлюбленной, распущенные волосы, изгиб бедра заставляют оставить все дела и немедленно увлечь ее в постель, так Бекки обладала целым набором приемчиков, от любого из которых пульс у Дениз зашкаливал. Больше всего ее раздражало убеждение сожительницы, будто Дениз, сама того не ведая, всегда была либералкой, коллективисткой и лесби.

– Просто поразительно, до чего ж ты саму себя не знаешь, – приговаривала Бекки. – Ты, несомненно, лесби. Всегда была, это же очевидно.

– Никем я не была, – возражала Дениз, – я – это я, и все тут.

Она хотела быть самой собой, самой по себе. Не принадлежать к какому-либо меньшинству, тем более к числу женщин со скверными прическами и странными, всем в пику, понятиями о том, как надо одеваться. Нет, Дениз не требовался ярлык, навязанные правила поведения, так что она вернулась к тому, с чего начала: вот бы придушить Бекки Хемерлинг!

Ей повезло (в смысле возможности укрыться от вины), что к моменту последней ссоры с Бекки, окончательно отрезвившей Дениз, бракоразводный процесс уже шел полным ходом. Эмиль перебрался в Вашингтон, ему предложили место шеф-повара и кучу денег на кухне отеля «Белинджер». Уик-энд слез (Эмиль вернулся в Филадельфию на грузовике, супруги разделили все нажитое добро, и он увез с собой свою долю) состоялся задолго до того, как Дениз, устав от Бекки, пришла к выводу, что она вовсе не лесби.

Уволившись из «Арденн», она получила место шеф-повара в новом рыбном («адриатическом») ресторанчике «Маре скуро». Целый год Дениз отвечала отказом подкатывавшимся к ней парням, и не только потому, что они нисколько ее не интересовали (официанты, поставщики, соседи), но и потому, что боялась выйти под руку с мужчиной, страшилась того дня, когда Эмиль узнает (или она сама расскажет ему, пока не донесли), что его жена влюбилась в другого мужчину. Лучше уж работать, не разгибая спины, и ни с кем не встречаться. Жизнь, на взгляд Дениз, походила на бархат с его отливами: посмотришь на себя с одной стороны, и увидишь нечто скверное, но наклони голову по-другому, и вроде бы все в порядке. Пока занята только работой, она никому не причиняет боли, так ей казалось.

Ясным майским утром Брайан Каллахан подъехал к ее дому на Федерал-стрит на старом «вольво-универсале» цвета фисташкового мороженого. Если уж покупать подержанный «вольво», то исключительно бледно-зеленого цвета, а Брайан из тех, кто не купит антикварный автомобиль, пока не найдет правильного оттенка. Конечно, теперь он богат и мог бы покрасить машину в любой угодный ему цвет, но, как и Дениз, Брайан счел бы это мошенничеством.

Когда Дениз села в машину, Брайан попросил разрешения завязать ей глаза. Дениз покосилась на черный платок в его руках, на обручальное кольцо.

– Доверься мне, – попросил он, – это будет славный сюрприз.

Даже до того, как продал «Вектормелодию» за девятнадцать с половиной миллионов, Брайан жил счастливой жизнью этакого золотистого ретривера. Мясистое лицо было не слишком красиво, но необычайно обаятельно: голубые глаза, светлые волосы, мальчишеские веснушки. Внешность Брайана совпадала с его сущностью – бывший игрок в лакросс из Хаверфорда, джентльмен, с которым никогда не приключалось дурного и которого вряд ли кому-то захочется разочаровать.

Дениз позволила Брайану притронуться к своему лицу. Позволила крупным пальцам запутаться в волосах, завязать узел, лишить ее зрения.

Мотор машины запел песню о трудной работе, о том, как он гонит тонну металла по шоссе. Брайан поставил запись девичьей группы, которая нравилась Дениз. Впрочем, ничего удивительного, Брайан все время говорил и делал только то, что ей нравилось. Три недели подряд он звонил ей и оставлял на автоответчике приглушенное: «Привет, это я». Его любовь надвигалась на Дениз, точно поезд, и ей это нравилось. Ей передавалось мужское возбуждение. Она отнюдь не путала это с увлечением (чему-чему, а сомневаться в собственных чувствах Бекки ее научила), но поневоле подыгрывала Брайану. Взять хотя бы, как она оделась сегодня – не наряд, а откровенная провокация.

Брайан поинтересовался, по душе ли ей эта музыка.

Дениз пожала плечами (посмотрим, далеко ли он зайдет в своем желании угодить).

– Нормально.

– Вот как?! – изумился он. – Я-то был уверен, что ты придешь в восторг.

– В общем, так оно и есть.

«Что со мной неладно?» – в очередной раз подумала она.

Плохая дорога, местами засыпанная гравием. Машина пересекла железнодорожные пути, и снова пошел неровный участок с гравием. Брайан припарковался.

– Я приобрел опцион на покупку этого участка за доллар, – предупредил он. – Если тебе не понравится, останусь без ста центов.

Дениз поднесла руку к повязке.

– Снимаю?

– Нет. Еще чуть-чуть.

Он властно ухватил ее за руку и повел по прогретому солнцем гравию дальше, в тень. Пахло рекой, ощущалось ее тихое присутствие, вода поглощала все звуки. Негромко зазвенели ключи, брякнул висячий замок, заскрипели петли тяжелой двери. Холодный воздух, застоявшийся в каком-то производственном помещении, хлынул наружу, обвевая обнаженные плечи Дениз, проник между ее голых ног. Пахло глубокой пещерой, не знающей органической жизни.