Поправки
Шрифт:
Он грохнул об стену пластиковый стакан, и кто-то прибежал наконец.
– Папа, папа! Что случилось?!
Альфред поднял взгляд, встретился с сыном глазами. Раскрыл рот, но произнести сумел только один звук: «Я…»
Я…
Я допускал ошибки…
Я одинок…
Я обмочился…
Я хочу умереть…
Я прошу прощения…
Я старался как мог…
Я люблю своих детей…
Я нуждаюсь в твоей помощи…
Я хочу умереть…
– Я не могу здесь оставаться, – сказал Альфред.
Чип присел на корточки перед креслом.
– Послушай, – сказал он. – Побудешь здесь недельку, чтобы за тобой понаблюдали. Нужно разобраться, в чем проблема.
Он покачал головой.
– Нет! Забери меня отсюда.
– Папа, прости! – взмолился Чип. – Я не могу забрать тебя домой. Ты должен провести тут хотя бы неделю.
Ох, этот мальчик способен вывести из терпения! Пора бы уже понять, о чем он просит, неужели все надо разжевывать?!
– Я хочу положить этому конец! – Он замолотил кулаками по подлокотникам кресла-клетки. – Помоги мне положить этому конец!
Он оглянулся на окно, в которое готов был выброситься. Или дайте ружье, дайте топор – что угодно, только бы освободиться! Как заставить Чипа понять?
Чип накрыл ладонью его дрожащие руки.
– Я с тобой, папа, – сказал он, – но этого я сделать для тебя не могу. Не могу положить конец таким способом. Прости, не могу!
Ясность мысли и способность действовать все еще были живы в его памяти, словно умершая жена или сгоревший дом. Сквозь окно, выходившее в иной мир, он все еще различал эту способность и ясность, рукой подать, там, за изолирующим стеклопакетом. Он видел желанные исходы – морская пучина, выстрел из ружья, прыжок с высоты – так близко, невозможно поверить, что он упустил шанс воспользоваться ими, избавиться.
Чудовищно несправедливый приговор. Альфред заплакал.
– Бога ради, Чип, – заговорил он громче, хватаясь за последнюю надежду освободиться, пока не вовсе утрачены сила и ясность разума. Главное, чтобы Чип точно понял, что ему нужно. – Мне нужна твоя помощь! Ты должен освободить меня! Положить этому конец!
Даже с покрасневшими веками, даже в слезах лицо Чипа сияло ясностью мысли и способностью действовать. Этот сын понимал его, как сам Альфред понимал себя, и потому, услышав ответ, Альфред осознал, что другого не будет. Борьба закончена. История закончилась в тот момент, когда Чип покачал головой и сказал:
– Не могу, папа! Не могу.
Поправки
Когда наступила пора, коррекция котировок произошла не в одночасье, словно лопнул мыльный пузырь, а понемногу, вкрадчиво – целый год помаленьку снижалась капитализация ключевых финансовых рынков: спад был настолько постепенным, что не удостоился даже заголовков на первых полосах, настолько предсказуемым, что пострадали разве что глупцы да бедные труженики.
Нынешние потрясения казались Инид куда более тусклыми и пресными, чем в дни ее молодости. Она еще помнила 1930-е, своими глазами видела, что происходит со страной, когда мировая экономика снимает белые перчатки. Вместе с матерью Инид выносила объедки бездомным, дожидавшимся в переулке за их пансионом. По-видимому, теперь Соединенным Штатам не грозят катастрофы такого масштаба. Всюду приняты меры безопасности, вроде резиновых матов, какими оснащены современные игровые площадки, чтобы смягчить падение.
И все же рынки рушились, но Инид – вот уж не думала не гадала, что будет радоваться тому, что Альфред вложил все сбережения в годичную ренту и гособлигации! – пережила падение с меньшими тревогами, чем ее высокого полета подруги. «Орфик-Мидленд», как и грозилась, перестала оплачивать ее медицинские расходы и навязала ограниченный страховой полис, но старый друг Дин Дриблет, благослови его Бог, одним росчерком пера перевел их с Альфредом на страховое обслуживание высшего разряда «ДиДиКэр чойс плюс», и она могла по-прежнему обращаться к любимым врачам. Инид не возмещали крупные ежемесячные расходы на лечебницу, но, сократив свои запросы, она оплачивала счета из пенсии Альфреда и надбавок, положенных пенсионеру-железнодорожнику, а тем временем дом, безраздельно и полностью ее собственность, рос в цене. Простая истина сводилась к тому, что Инид, хоть и не была богата, отнюдь не была бедна. Эта истина ускользала от нее в годы тревог и переживаний из-за Альфреда, но, едва муж покинул дом и Инид смогла выспаться, все стало ясно.
Она многое теперь видела яснее, и в особенности своих детей. Когда через несколько месяцев после рокового Рождества Гари вернулся в Сент-Джуд вместе с Джоной, Инид сумела извлечь из их визита массу удовольствия, сплошного удовольствия. Гари все еще уговаривал продать дом, но уже не мог ссылаться на вероятность того, что Альфред упадет с лестницы и убьется, а Чип тем временем успел переделать множество дел – покрасил садовую мебель, устранил протечки, прочистил водосточный желоб и зашпаклевал щели, – лишив Гари второго убедительного аргумента. Они с Инид цапались из-за денег, но слегка, для забавы. Гари донимал мать «долгом» в 4,96 доллара за шестидюймовые шурупы, а та парировала: «Новыми часами обзавелся?» Да, признал Гари, Кэролайн подарила ему на Рождество новый «Ролекс», но недавно он понес немалые убытки на акциях биотехнологической компании, продать которые удастся не раньше 15 июня, и вообще, это вопрос принципа, мама, принципа! Но Инид – тоже из принципа – отказывалась вернуть долг. Приятно было думать, что и в могилу она сойдет, так и не уплатив за шесть шурупов! А какие это биотехнологические акции так подвели Гари, хотелось бы ей знать, но Гари буркнул, не ее, мол, дело.
После Рождества Дениз переехала в Бруклин, устроилась на работу в новый ресторан и в апреле выслала Инид ко дню рождения билет на самолет. Инид поблагодарила и сказала, что приехать не сможет, нельзя же оставить Альфреда, это нехорошо, после чего все-таки поехала и провела в Нью-Йорке четыре волшебных дня. Дениз выглядела намного счастливее, чем на Рождество, и Инид предпочла не задумываться, почему в жизни дочери так и не появился мужчина.
Вскоре после этой поездки Инид играла в бридж у Мери Бет Шумперт, и вдруг Беа Мейснер принялась с позиций христианской добродетели критиковать знаменитую актрису-«лесби».
– Какой ужасный пример для молодежи, – говорила Беа. – Если уж сделала дурной выбор, могла бы хоть не хвастаться, тем более сейчас, когда для таких, как она, созданы новые программы лечения.
Инид, игравшая в паре с Беа и расстроенная тем, что подруга не поддержала заявку на две взятки, кротко возразила, что «лесби» ничего не могут с собой поделать.
– Нет-нет, это осознанный выбор, – заявила Беа. – Эта склонность зарождается в отрочестве. Никаких сомнений, все специалисты так говорят.
– Мне понравился триллер, который ее подружка сняла с Харрисоном Фордом, – вставила Мери Бет Шумперт. – Как он, бишь, называется?
– Не думаю, чтобы эти люди делали осознанный выбор, – кротко настаивала Инид. – Чип как-то раз сказал одну интересную вещь: многие люди ненавидят «гомосексуалов», критикуют их, так с какой же стати человек по доброй воле предпочтет стать таким? Мне эта мысль показалась очень разумной.
– Это все потому, что они добиваются особых привилегий, – фыркнула Беа. – Теперь заговорили о «гордости голубых». Вот за что нормальные люди их не любят, а не только за аморальное поведение: мало того что сделали дурной выбор, так еще и похваляются.