Чтение онлайн

Свою доброту он прикрывал брюзжанием. Он был гораздо ворчливее и издерганнее, чем я предполагал. Но чувствовалось, что по натуре это добряк. При этом он был человек деловой, знающий и, как я обнаружил, досказав ему до конца историю своей болезни, язвительный.

— Так сколько, по-вашему, болезней гнездится в вашем организме? — спросил Том Девит.

Я улыбнулся. Такого едкого вопроса я не ожидал.

— Вы, конечно, считаете, что у вас туберкулез. Весьма романтическая болезнь для молодого человека, не так ли?

Прослушав мои легкие, он сказал:

— Ровнехонько ничего! Для верности сделаем снимок, но я буду удивлен, если что-нибудь обнаружится.

Он стал обследовать меня дальше: прослушал сердце, взял на анализ кровь — словом, проделал все необходимые процедуры, после чего направил меня к рентгенологу, чтобы мне сделали снимок легких. Когда я вернулся, Девит угостил меня сигаретой и помолчал, как бы подыскивая слова.

— Ну, старина, — начал он, — не думаю, чтоб у вас было какое-то органическое расстройство. В сердце, правда, прослушивается легкий митральный шумок… — Он объяснил мне, что это значит, добавив, что такой же шумок прослушивается и у него, в силу чего ему приходится платить по страховому полису несколько больше обычного. — Но беспокоиться из-за этого нечего. Ну и потом у вас небольшое малокровие. Вот и все, что я сумел обнаружить. Если рентген покажет что-либо другое, я буду очень невысокого мнения о себе. Так что общая картина, как вы сами понимаете, не так уж плоха.

Я почувствовал огромное облегчение.

— Но это вовсе не значит, что организм у вас не расшатан, — продолжал Том Девит. — Вы, конечно, крайне переутомлены. Думаю, мне следует сказать вам, что ваше переутомление носит опасный характер. — Он посмотрел на меня просто и открыто. — У вас, очевидно, немало всяких волнений и забот?

— Да, немало, — признался я.

— В таком случае вам надо избавиться от них. Вы должны по меньшей мере с полгода ничего не делать и питаться как можно лучше. Ведь вы совершенно истощены! И выбросьте из головы все заботы.

— Все это прекрасно, но через месяц я должен сдавать экзамены, от которых зависит все мое будущее, — возразил я.

— Я бы не советовал вам это делать.

Мне пришлось все ему рассказать. Правда, о Шейле я говорить не стал, хотя Девиту очень этого хотелось.

— Человек может заболеть и от такой причины, как расстроившаяся помолвка, — заметил он, наивно думая, что я попадусь на удочку и заговорю на интересующую его тему.

— Охотно верю, — сказал я, и больше к этому вопросу мы не возвращались.

Зато я откровенно рассказал, как у меня обстоит дело с деньгами и что значат для меня экзамены. При любых условиях сдать их мне надо нынешним летом. Если здоровье подведет меня, я погиб.

— М-да, — промолвил Девит, — м-да… Понимаю.

Этого он, видимо, не ожидал и был несколько сбит с толку.

— Очень жаль, но иного выхода действительно, видимо, нет, — добавил он. — Вы правы: надо продолжать занятия. Желаю вам удачи! Это все, что я могу сказать. Возможно, правда, мы сумеем вам помочь. Самое главное, по-моему, — заставить вас спать.

Я мысленно улыбнулся, вспомнив, что и в предыдущую нашу встречу его беспокоило, достаточно ли я сплю. Он выписал мне два-три рецепта и на прощание прочел целую лекцию.

Неприятным, ворчливым тоном он сказал, что я подвергаю свое здоровье большому риску: организм у меня, видимо, здоровый, но слишком чувствительный — явная симпатикотония. А в общем, если я буду бережно относиться к себе, то проживу до восьмидесяти лет.

— Впрочем, говорить вам о том, чтобы вы бережно относились к себе, бесполезно, — заключил Том Девит. — Я понимаю. Но хотя бы установите для себя нормальный режим, старина!

Я поблагодарил его. Настроение у меня после слов Девита поднялось, и мне хотелось как-то это отметить. Я пригласил его выпить со мной. Он заколебался.

— Нет, — сказал он. — Во всяком случае, не сейчас. — И, похлопав меня по плечу, добавил: — Я очень рад, что вы пришли. Надеюсь, вы своего добьетесь. А мне будет приятно сознавать, что я оказал вам небольшую услугу.

Весь вечер у меня было отличное настроение, и хотя на следующий день головокружение возобновилось, я все же чувствовал себя значительно лучше. Может быть, под влиянием успокоительных слов Девита даже головокружение стало реже посещать меня. Я читал и делал выписки, напрягая все внимание, какое мог выжать из себя. Во мне крепла уверенность, что я сумею довести дело до конца.

В субботу я приехал на ферму позже всех остальных, так как работал и во второй половине дня. Я почти ничего не говорил Джорджу о своем недомогании. Но сейчас я все же рассказал ему об этом в нескольких словах. Он из вежливости посочувствовал мне, однако мое состояние казалось ему непонятным, и он приписал его изнеженности.

После посещения Девита мною владела такая радость, что мне необходимо было с кем-то ею поделиться, и поэтому, завидев Мэрион, я отвел ее в сторону и предложил пройтись. Мы пошли полями — из вызова самому себе я выбрал тропинку, ведущую к дому викария. Но дороге я сообщил Мэрион, что сдержал слово и показался врачу, а потом рассказал, в чем состоит мое недомогание и какой диагноз поставил Девит.

— Я очень рада! — воскликнула Мэрион. — Очень, очень рада! Постарайтесь хоть теперь быть благоразумным.

— Экзамены я сдам, — сказал я. — А это главное.

— Допустим. Но не воображайте, что вам всегда все будет сходить с рук.

И она принялась пилить меня так, как никто бы не отважился. Послушать ее, так я был и упрямец, и неисправимо беспечный человек, пренебрегающий своим здоровьем.

— Любой на вашем месте давно бы уже побывал у врача, — говорила она. — Это избавило бы от лишних тревог и вас и, смею сказать, кое-кого из ваших друзей. Я очень рада, что заставила вас пойти.

От моего слуха не ускользнуло это многократно повторенное, подчеркнутое я, с помощью которого она как бы закрепляла свое право врачевать, утешать и опекать. При всей своей заботливости Мэрион не лишена была эгоизма. Я никогда не идеализировал ее. Люди считали ее доброй, благожелательной и настолько бескорыстной, что от нее охотно принимали то, чего никогда не приняли бы от других. Многое из этого было верно. Порывы помочь ближнему бывали и у нас, но одна только Мэрион претворяла их в жизнь. Она не выставляла напоказ своих добродетелей, но и не страдала ложной скромностью. Если роль приходилась ей по вкусу, она отдавалась ей целиком, срывала аплодисменты и упивалась ими. Она не принадлежала к числу ханжей и делала добра больше, чем любой из нас. Потому-то Джек Коутери и остальные члены нашего кружка с таким восхищением относились к ней.